Письмо к К. H. Леонтьеву

Дорогой Константин Николаевич.
С большим сокрушением должен Вам сказать, что я потерял все надежды устроить для Вас что-нибудь, по крайней мере в настоящее время. Феоктистов, который сначала обещал содействовать мне горячо, с каждым новым переговором все более и более отклонялся от данного обещания и наконец совершенно от оного отрекся. Да не вменит ему Бог2. Теперь пока надобно прекратить всякие переговоры; со временем, если, как я надеюсь, мы сойдемся поближе с кн. Гагариным, аще Бог восхощет и живи будем, сотворим сие и оно3. Вам, несомненно, вредит близость Ваша ко мне: ибо новый Копроним (гноеименитый)4 дошел до крайней ко мне ненависти и, кажется, съел бы меня сырого в Страстную пятницу. При том же, как ни замечательны Ваши статьи, ныне отдельно напечатанные, и как ни возвышенны исповедуемые Вами охранительные начала, они Копрониму и иже о нем не годятся: воздавая Кесарево Кесареви, Вы воздаете и Божие Богови5; а это им, хамам, не годится. Душа свободная и независимая, хотя бы и покорная государственному и гражданскому долгу, им ненавистна, как обличение их подлого рабства и своекорыстной лести. Сочетание Питерского Копронима с Московским опричником (Катков) есть миниатюрное изображение зверя со змием 6. Читали ли Вы отвратительную по лицемерию и пошлую по изложению статью К. П. об Аксакове и древних славянофилах в Гражданине ?7 Эта хвала от скверных устен, от мерзкого языка, от души осквернены8 писана тем же самым лицом, которое настояло, чтобы в последнем предостережении Руси был опорочен патриотизм Аксакова9. Вверните-ко ему это, сказал он Феоктистову, это ему будет чувствительно . А теперь, как пес, старается засыпать песком свое извержение. А Анна Федоровна10, гляди, плакала от умиления, читая эту дребедень. Заметили ли Вы там выражение: Аксаков был ни тепл, ни студен, но горел ?... В Апокалипсисе сказано так (пишу на тот случай, если Вы не помните): понеже ни тепл, ни студен, но обуморен (tiède) еси, сего ради изблевати тя имам от уст моих 11. Впрочем, ну его к черту.