Неугасимая лампада

Где-нибудь в глуши стоит церковь, построенная давно, в Смутное время, когда вокруг рыскали поляки, шведы, казаки.
Около церкви раскинулось нелепое русское село, с казенкой, двумя трактирами, где водку подают в чайнике, приемным покоем земского врача - несколькими лавками, двумя враждующими школами: приходской и земской.
Улицы необыкновенно широки. Они непроходимы осенью, весною и даже летом, в дождливую погоду.
Два раза в год на селе ярмарка: в Петров день и в Покров. В едкой пыли или непролазной грязи топчутся девки около прилавков с красным товаром, пряниками, баранками. Мужики гуторят около колес, ободья которых покрыты правильно размещенными пятнами дегтя, около теса, корзин с сушеными снитками.
Парни выбирают голенища, фуражки, покупают девкам леденцы, обернутые почему-то в обрезки не то железнодорожных накладных, не то полицейских протоколов. Пьяных еще нет. Обедня не отошла.
Церковь - неважная. Много камня. Кирпичный куб притвора, с жидкой колокольней, слишком тяжел. Неловко, неуклюже поставленная луковка заменяет купол. Громадные, тускло-желтые, совершенно голые стены наводят скуку. Кажется, что церковь огромная. Но внутри тесно. Низкие потолки давят, узкие окна не дают света.
Священник - допотопный. Кроме церковных служб, многочисленных треб да забот о сене, льне, ничего не знает. Скорее зажиточный крестьянин, нежели пастырь. Служба - неблаголепная. Дьякона нет. Вечно подвыпивший псаломщик невообразимо гнусавит и хрипит.
Сбоку, у придела во имя Миколы-чудотворца, стоят три детских гробика. Темно-желтые свечки, прилепленные к тонким тесинкам гробиков, теплятся живыми огоньками.
Грустно в церкви, тоскливо на улице, около теса, колес, пряников, снитков.
И кажется, что это заколдованный край, отрезанный от остального мира.
Нет тут ни христианства, ни язычества, ни первобытности, ни культуры. Вместо христианства - неблаголепная обрядность, вместо язычества - пьянство, драки. Вместо первобытности - московские ситцы, вместо культуры - нелепые звуки граммофона, доносящиеся из чайной.