По чьей вине?

Книга г. Родионова Наше преступление вышла, кажется, уже шестым изданием.
На нее, очевидно, большой спрос.
Успех объясняется, конечно, не художественными достоинствами книги. Написана она вяло, бесцветно, вообще, что называется, плохо сделана . Она интересует современного читателя по совсем другим причинам, с искусством ничего общего не имеющим. Читателю пришлась по сердцу тенденция книги.
Что в деревне дела обстоят очень плохо -- ни для кого не секрет, даже для правительства. Плохо приходится не только мужикам, но и дворянам-помещикам, в особенности средним, не имеющим ни знаний, ни капиталов, чтобы поставить свое хозяйство на новых началах, и слишком избалованным, чтобы стать управляющими и приказчиками собственных имений, чтобы считать картошку, держать у себя ключи от амбара и ездить зимой в лес.
Г. Родионов рисует довольно верную картину деревенской разрухи, особенно в крестьянском миру. Все основы потрясены. Мужик, крестьянская молодежь, сбились с толку. В старые устои не верят, новых нет. Народился практический нигилизм. Пьянство, разврат, убийства, нищета растут в сказочных размерах.
Культурные завоевания в деревне поразительно ничтожны. Культура проникает в деревню своей болезнью, а не здоровьем. Пашут до сих пор сохой Микулы Селяниновича, указывая пальцем на какой-нибудь шараповский плужок , трехполка царит чуть ли не повсюду, а усовершенствованная водка, сифилис и основы московского производства нашли себе широкое распространение. Прежде пили, может быть, не меньше, но, так сказать, в определенных пунктах, в кабаках. Теперь же, с введением монополии, водкой залили все избы, все дороги, болезнь из внутренней, менее видной на глаз, сделалась накожной.
Корчемство процветает. Им занимаются преимущественно бабы. В казенной винной лавке все по-хорошему . В ней присутственные часы . Во время обедни или сельского схода она закрыта. И на бумаге выходит все до крайности благополучно. На алкогольном съезде чиновники обиделись, когда им заявили, что начальство смотрит сквозь пальцы на корчемство . Но обиделись понапрасну. Их никто не обижал. Все знают, что нет ничего корректнее и благолепнее петербургского чиновника, который видит мужика только летом, на барке, когда барка застрянет где-нибудь на рассвете под мостом, в то время как чиновник возвращается с Крестовского . Говорили не о петербургских чиновниках, а о деревенской жизни, об урядниках, становых.