Жан-Жак Руссо
Друг Александра I, министр духовных дел и народного просвещения князь А. Н. Голицын учредил при своем министерстве существующий и поныне ученый комитет для рассмотрения учебных книг. В инструкции, выработанной на сей случай, мы читаем, что комитет обязан отвергать все книги, защищающие теории естественного права и первобытного состояния человека, а также ложные учения о происхождении верховной власти не от Бога, а от условий между людьми 1.
Другими словами, инструкция отвергала идеи Ж.-Ж. Руссо. Именно он говорил об общественном договоре, о неотъемлемых правах человека. Борьба Голицына с идеями Руссо -- один из курьезов русского просвещения. Но по-своему реакционный министр был прав. Руссо колебал устои старой государственной идеологии, подкапывался под исконное учение об источниках власти. Недаром Робеспьер считал себя учеником Руссо2.
Голицынский комитет не победил своего врага. Довольно-таки ребяческую теорию общественного договора победила современная наука. Но сила Руссо -- не в научности . Если развалилась материя его знаменитой книги, то жива бессмертная душа ее. Идея народного суверенитета, т. е. перемещение центра тяжести в вопросе об источнике государственной власти, стала общим достоянием, и никакие лилипуты-Голицыны не могут уже вытравить эту идею из современного сознания. Учитель Робеспьера резко отделил кесарево от Божьего и охранил этим чистоту религиозных ценностей, устранив из них смешение божеского с человеческим.
Правда, Руссо пытался написать свой трактат в научном стиле. Но это был научный стиль XVII века, блестящая игра логическими формулами, следствиями и выводами. В методе своем Руссо следовал заветам рационализма, традициям схоластики. По существу же Руссо был отнюдь не рационалист. Это -- человек чувства и воли. Общественный договор ценен как поразительной яркости лозунг, как новое волеустремле-ние. Книга Руссо стоит на рубеже двух эпох, двух миросозерцании. Соединение прошлого с будущим. В других своих сочинениях Руссо совершенно освободился от прошлого. Действительно, к Общественному договору трудно подойти без многочисленных исторических предпосылок. Книга эта -- как бы звено в длинной цепи истории политических учений, тогда как Исповедь или Эмиль почти не нуждаются в исторических комментариях. Незначительные усилия, затраченные на их прочтение, вознаграждаются очень щедро. И это потому, что здесь Руссо не рассуждает, а чувствует, потому что здесь говорит не правда разума, а правда сердца. Нет сомнения, что Лев Толстой, находившийся под сильным влиянием Руссо, читал Рассуждение о неравенстве людей без всякой исторической подготовки. Он прислушивался к голосу не мыслителя XVIII века , а к голосу своего современника, живого человека, который говорит о том же . Исповеди Руссо и Толстого -- книги одного духа, несмотря на свое кажущееся различие. Здесь время как бы побеждено. Вечная человеческая правда перелетела через пропасть, отделяющую век энциклопедистов от Льва Толстого.