Ошибка

Часы тонким звоном пробили девять раз, и Марья Павловна вздрогнула и подняла глаза. Неужели уже девять? -- с удивлением подумала она. -- Однако! -- Она слабо улыбнулась при мысли, как скоро прошло время. Сегодня она обедала одна -- Николай Сергеевич был где-то на званом обеде -- и потом, взяв книгу, взобралась с ногами на кушетку, против камина, на свое любимое местечко. Но книгу она только раскрыла: как-то не читалось нынче. Она задумалась, и вот в этих думах незаметно прошли два часа.
О чем же она думала? Ах, да...
Темные, тонкие, хорошо очерченные, брови Марьи Павловны нахмурились, и она с капризной миною избалованного ребенка произнесла вслух: Хоть бы Коля скорей пришел... И что он так долго там делает? Подумаешь, право... -- но вдруг смолкла, и взор ее красивых глубоких глаз застыл и сделался неподвижным. Она смотрела вглубь себя, и то, что она там увидела, ее ужаснуло. Она ясно увидела, что она сейчас солгала, что именно теперь она не только не хочет видеть Николая Сергеевича, но что его присутствие было бы ей неприятно. Неприятно? Разве это возможно? Как может это быть?! -- с ужасом думала она. Лицо ее мучительно сморщилось. Она продолжала пристально всматриваться в то, что происходило внутри нее, и вдруг, всплеснув руками, с отчаянием выговорила: Да что же это наконец?.. Господи, что это со мною делается?!
А вопрос этот, роковой вопрос: Да что же это такое? -- появился теперь не вдруг и не случайно. Марья Павловна уже давно чувствовала, что где-то там, внутри нее, в самой глубине ее души, мучительно копошится что-то неопределенное, хотя в то же время очень страшное. Но, благодаря именно неопределенности этого что-то , Марье Павловне до сих пор удавалось с ним справляться довольно легко. Она старалась его не замечать, не думать о нем. И вдруг теперь это старательно сдерживаемое что-то стремительно выскочило наружу и вылилось в форму вполне ясного и определенного вопроса: Да что же это такое? И, что всего хуже, вопрос этот требовал немедленного и не менее ясного ответа; но ответ получался -- Марья Павловна скорее чувствовала это, нежели понимала -- такой ужасный, такой невозможный, что лучше, в тысячу раз лучше было умереть, чем так на него ответить.