Собака

Я стоял на вырубке, выступавшей мысом между двумя оврагами. Место было удобное: мелкие кусты, покрывавшие как вырубку, так и склоны ближайшего оврага, не могли мешать выстрелу: я видел хорошо весь овраг, и мне стоило сделать несколько шагов вправо, чтобы так же хорошо видеть и другой. Прямо передо мною вырубка отлогим спуском переходила в частый, довольно крупный березняк, низом которого шли мои два охотника с гончими. Ну, доберись, собаченьки, доберись! Ого-го! -- гулко раздавался оттуда, переливаясь в спокойном воздухе, высокий фальцет охотника Трефилова. Эх, тут! Тут был! Тут запал! -- вторил ему резкий голос мальчика Бычкова. Вдали чуть слышно отзывалась гончая; но ни собаки, ни охотники не обращали на нее внимания. Отзывался Орало, собака с хорошим чутьем, но большой путаник: найдет чуть не вчерашний след и путается на нем без конца.
Охота не клеилась. Мы ходили уже часа три, а не подняли ни одного зайца; ходили по оврагам, окруженным озимыми полями, служившими притоном русакам, и хоть бы одна собака тявкнула. А бросать охоту не хотелось -- уж очень хорош был день, -- один из тех дней, которыми изредка дарит нас поздняя осень. Солнце не грело, а ласкало теплом; но в тени, по траве и у корней деревьев, серебрился еще утренний иней. Опавшие листья то нежили ногу мягким ковром, то назойливо под нею хрустели, коварно выдавая каждый шаг, каждое движение. На их грязновато-сером фоне кое-где выделялись, веселя глаз, зеленая травка и мох, покрытые тысячами блесток растаявшего инея, и лучи солнца, играя в них, ярко горели и переливались разноцветными огоньками. Было тихо. Лишь на самых верхушках берез чуть заметно дрожали пучки желтовато-красных свернувшихся листьев. Пахло мокрыми листьями, старыми пнями, сырой землей. Свободно дышала грудь воздухом, полным свежести и бодрой силы, и не хотелось уходить, а все бы так и стоял, да смотрел, да любовался... Природа большая кокетка: даже перед смертью она прихорашивается и пленяет роскошью своего погребального наряда.