Леди Ледлоу

( ) Изъ Household Words , Диккенса.
Я теперь старуха и въ моей юности много было не такъ, какъ теперь. Въ наше время мы путешествовали не иначе, какъ въ каретахъ, вмѣщавшихъ въ себѣ шесть человѣкъ; эти кареты впродолженіе двухъ дней проѣзжали разстояніе, которое честной народъ проѣзжаетъ теперь въ нѣсколько часовъ съ шумомъ, брызгами и съ такимъ пронзительнымъ свистомъ, что легко можно оглохнуть. Въ наше время письма приходили три раза въ недѣлю, а въ нѣкоторыхъ мѣстахъ Шотландіи, гдѣ я жила, когда была дѣвочкой, почта приходила только разъ въ мѣсяцъ, но за-то письма были дѣйствительно письмами въ то время; мы чрезвычайно цѣнили ихъ и читали и изучали, какъ книги. Въ настоящее время почта съ шумомъ приходитъ два раза въ день, привозитъ коротенькія отрывочныя записки, безъ начала и конца, и состоящія по-большей-части изъ какой-нибудь одной сильной фразы, которую благовоспитанные люди едва рѣшились бы произнесть, полагая, что она слишкомъ-отрывиста. Хорошо все это, пожалуй, перемѣнилось къ-лучшему -- я готова признать это; но въ настоящее время вы ни за что не найдете такую женщину, какова была леди Ледлоу.
Я постараюсь познакомить васъ съ нею. Это не исторія; мой разсказъ не имѣетъ ни начала, ни средины, ни конца.
Мой отецъ былъ бѣдный пасторъ и имѣлъ многочисленную семью. Про мою мать говорили всегда, что въ ея жилахъ течетъ хорошая кровь; когда она хотѣла блеснуть передъ людьми, среди которыхъ судьба поставила ее (то были преимущественно богатые демократы-мануфактуристы, говорившіе только о свободѣ и о французской революціи), то надѣвала манжеты, обшитыя настоящими старыми англійскими кружевами, которыя непремѣнно были сильно заштопаны, но которыхъ нельзя было купить ни за что на свѣтѣ, потому-что искусство дѣлать такія кружева исчезло вмѣстѣ съ временемъ. Эти манжеты, какъ говорила моя мать, свидѣтельствовали о томъ, что ея предки значили нѣчто въ то время, когда предки богатыхъ людей, которые теперь смотрѣли на ней свысока, были ничто, если только у нихъ были предки. Не знаю, замѣчалъ ли кто-нибудь, кромѣ нашего семейства, эти манжеты, но мы всѣ, дѣти, преисполнялись гордостью, когда моя мать надѣвала ихъ, и подымали головы, какъ подобало потомкамъ леди, которая прежде обладала кружевами. Мой милый отецъ часто говорилъ намъ, что гордость -- великій грѣхъ; но намъ позволяли гордиться только манжетами моей матери; и она была такъ невинно-счастлива, когда надѣвала ихъ (бѣдная матушка! нерѣдко она надѣвала ихъ съ весьма-изношеннымъ и полинялымъ платьемъ), что я, послѣ всѣхъ уроковъ жизни, все еще считаю эти манжеты благословеніемъ нашего семейства. Вы думаете, что я ужь и забыла про леди Ледлоу -- нисколько. Леди, которой принадлежали кружева. Урсула Генбёри, была бабушкою моей матери и миледи Ледлоу. И вотъ, когда мой бѣдный отецъ умеръ и моя мать находилась въ крайне-затруднительномъ положеніи, не зная что ей дѣлать съ своими девятью дѣтьми, и перебирала въ мысляхъ лицъ, на помощь которыхъ она могла бъ надѣяться, леди Ледлоу прислала письмо и предлагала помощь. И теперь еще вижу я это письмо: большой листъ толстой желтой бумаги съ прямымъ широкимъ полемъ, оставленнымъ съ лѣвой стороны письма, написаннаго тонкимъ почеркомъ, письма, заключавшаго въ себѣ на томъ же пространствѣ бумаги гораздо-болѣе, нежели всѣ письма настоящаго времени. Письмо было запечатано гербовою печатью, ромбомъ, такъ-какъ леди Ледлоу была вдова. Моя мать указала намъ прежде всего на девизъ: Foy et Loy и на гербъ рода. Генбёри, а потомъ ужь распечатала письмо. Она, казалось, боялась прочесть, что было написано; движимая нѣжною любовью къ своимъ осиротѣлымъ дѣтямъ, она, какъ я ужь сказала, писала ко многимъ лицамъ, отъ которыхъ, если говорить правду, не имѣла никакихъ правъ требовать помощи; ихъ холодные, жосткіе отвѣты не разъ заставляли ее плакать, когда она думала, что никто изъ насъ не смотритъ на нея. Я даже не знаю, видѣла ли она леди Ледлоу когда-нибудь; я знала о ней только то, что она была знатная дама, бабушка которой приходилась сводною сестрою прабабушкѣ моей матери; но я ничего не слышала ни о ея характерѣ, ни о ея положеніи, и сомнѣваюсь, чтобъ и мать моя знала что-либо.