Александр Дмитриевич Улыбышев

Лѣтомъ 1860 года остановился я у витринъ какого-то книжнаго магазина въ Берлинѣ и, между другими книгами, увидалъ, какъ теперь помню, въ зеленой обложкѣ, сочиненія Александра Дмитріевича Улыбышева о Моцартѣ, на Нѣмецкомъ языкѣ.... Книга эта напомнила мнѣ многое изъ моего дѣтства, какъ, бывало, я, ребенкомъ, нервно трясся отъ наплыва впечатлѣній въ Нижегородскомъ театрѣ; тамъ между прочимъ обращалъ на себя мое вниманіе пожилой, румяный толстякъ, съ сѣдыми рѣдкими баками и клочкомъ такихъ же волосъ подъ подбородкомъ, въ золотымъ очкахъ, большею частью въ лѣтнихъ свѣтлыхъ панталонахъ и въ сѣрой на ватѣ, съ бобровымъ воротникомъ, шинели. Толстякъ этотъ -- Александръ Дмитріевичъ Улыбышевъ -- всегда сидѣлъ въ первомъ ряду креселъ, на первомъ съ правой стороны отъ входа. Свои сужденія о пьесахъ, объ игрѣ актеровъ онъ произносилъ не стѣсняясь, громко, на весь театръ, не только въ антрактахъ, но и во время хода пьесы, покрикивая: браво, отлично, молодецъ! или; скверно , а иногда даже просто: экой болванъ! .... Театральная публика, какъ и всякая масса, всегда обзаводящаяся своими богами и божками, ее направляющими и ей внушающими, посматривала только на Александра Дмитріевича: молчалъ онъ, и она молчала, одобрялъ онъ -- и она отбивала изо всѣхъ силъ свои ладони; вертѣлся онъ отъ досады, и она осмѣливалась иногда изъ-подъ тишка шикнуть (тогда шикать было опасно; съ начальствомъ неразберешься)...
Вообще Улыбышевъ въ старомъ Нижегородскомъ театрѣ (на углу Большой и Малой Печерокъ) былъ тѣмъ же что для актеровъ и публики Московскаго театра былъ князь Юсуповъ, который (по словамъ А. Е. Шушерина, записаннымъ С. Т. Аксаковымъ), сидя также всегда въ первомъ ряду креселъ, магически дѣйствовалъ на актеровъ, слѣдившихъ за нимъ со сцены.
Улыбышевъ извѣстенъ былъ не только за умнаго, но и за очень остроумнаго человѣка. Остроты его безпрестанно ходили по Нижнему, и какъ всегда бываетъ -- безъ разбору. Самыя незначительныя замѣчанія его пересказывалисъ на всѣ лады, и хотя бы въ нихъ даже ничего не было замѣчательнаго, расказчики и слушатели считали своей непремѣнной обязанностью изумляться ихъ остроумію. Такъ, помню, между прочимъ, передавалось изъ устъ въ уста, что увидавъ меня въ первый разъ въ студенческомъ мундирѣ, Александръ Дмитріевичъ замѣтилъ: Изъ эдакой маленькой флейты (лѣтъ 13-ти я игралъ на флейтѣ) вдругъ сдѣлался такой большой фаготъ .