З. Гиппиус, Д. Мережковский, Д. Философов. Маков цвет. Драма в 4-х действиях. 1908

Драме предпослано довольно слабое метафорическое стихотворение, начинающееся такою строфою:
В голубые, священные дни
Распускаются красные маки.
Здесь и там лепестки их -- огни --
Подают нам тревожные знаки...
И далее поясняется, что эти разбросанные маки -- красная заря перед восходом солнца: то восходит солнце Любви.
Эту мысль пьеса облекла в образы; она же дала и название пьесе. Действие драмы открывается 18 октября 1905 года. В эти голубые, священные дни стихийного всенародного движения несколько горячих молодых сердец открываются навстречу солнцу, еще без ясного сознания о нем, принимая кровавую зарю за самое солнце. Сын и дочь петербургского профессора-филолога, Андрей и Соня, увлечены революционным потоком; Андрей -- положительная, прямолинейная натура, он всецело захвачен революцией, ее смысл обведен для него резкой чертой; Соня тоньше, она чутко слышит обертоны жизни. И потому есть какая-то высшая закономерность в том, что Андрей погибает на московских баррикадах, а Соня остается жива -- на дальнейшую муку. Только тогда, когда прошел угар революции, пред Соней начинает раскрываться более глубокая связь явлений; но как смутно, как мучительно ее сознание! Есть момент в утре, когда заря уже померкла, а солнце еще не выслало своих первых лучей на горизонт; смутное затишье царит в природе, все полно напряженного ожидания, и если вы -- чуткий человек, у вас в эти минуты стеснится дыхание, кровь стучит в висках, и, кажется, сердце хочет выскочить. Этот момент мастерски схвачен в последних двух действиях драмы. Революция бросила Соню в объятия узкого революционера, Бланка; тогда, в угаре, ей показалось, что они ищут одно и то же, что она любит его. Теперь она начинает медленно приходить в себя, и первое, что она, отрезвляясь, видит около себя, это Бланк; и еще почти не сознает она, что пути их -- разные, но уже всем существом чувствует, что он ей чужой, и ее душа наполняется холодным ужасом. Я еще не знаю, -- говорит она ему, -- я еще не смею знать... Но мне кажется иногда, что мы с тобой, вот так, в глаза друг друга не увидели, вот так, ничего и не было; марево, туман какой-то наплыл... Весь ты -- мой туман. Холодный туман. Весь ты... Весь ты... Никто не виноват, а, может быть, оба мы виноваты . Сумерки охватили ее, после яркого света кровавой зари еще темнее стало кругом, и она мечется, задыхается в этой серой полутьме: Ничего я больше не вижу, не понимаю, где правда, где ложь . И с возрастающим ужасом она повторяет: Я совсем, совсем не знаю, что делать. Я сама себя не понимаю. Мама, мне страшно, страшно!