Продолжающиеся известия об успехах русского слова в Славянских землях...
Москва, 2-го августа.
Продолжающіяся извѣстія объ успѣхахъ русскаго слова въ Славянскихъ земляхъ обращаютъ насъ снова къ славянскому вопросу. Чѣмъ болѣе позволительно радоваться этимъ успѣхамъ, тѣмъ болѣе обязанности возлагается на насъ -- обратиться съ строгимъ испытаніемъ къ самимъ себѣ. Чѣмъ болѣе русскихъ успѣховъ въ Славянскихъ земляхъ, тѣмъ болѣе славянскихъ успѣховъ должно быть въ Русской землѣ. Мы уже сказали въ 85 No, что самая рѣшимость Славянъ сблизиться съ нами съ языкѣ, благодѣтельная сама по себѣ и похвальная со стороны Славянъ, для насъ отчасти постыдна, отчасти унизительна. Она постыдна для насъ, потому что мы съ своей стороны ничего не сдѣлали, чтобы языкъ нашъ, который вполнѣ, и притомъ одинъ изъ всѣхъ прочихъ родственныхъ, имѣетъ право на званіе всеславянскаго, былъ признанъ за таковой и прочими Славянами. Она для насъ почти унизительна, потому что Славяне рѣшаются усвоить нашъ языкъ вовсе даже не въ силу его исторяиескихъ правъ, а вслѣдствіе побужденій внѣшнихъ и отрицательныхъ, потому что мы -- числительная сила и независимая держава. Таково положеніе дѣла въ настоящее время. Что же будетъ дальше? Сколько несомнѣнно животворное дѣйствіе, которое должно оказаться на славянскихъ народностяхъ отъ ихъ общенія въ словѣ, столько же вѣроятно то, что собственно на насъ дѣйствіе это должно отравиться пока довольно безславно.
Въ самомъ дѣлѣ, представимъ себѣ, что лучшая часть Славянства, наиболѣе образованная, что всѣ передовые и даже рядовые славянскіе бойцы усвоятъ нашъ языкъ. Но прежде чѣмъ себѣ это представимъ, позволимъ себѣ представить, какъ это можетъ быть достигнуто. Грамматикъ, которыя бы непосредственно сличали русскій языкъ съ прочими славянскими, и притомъ съ каждымъ изъ нихъ порознь,-- у насъ нѣтъ. У насъ нѣтъ собственной даже грамматики независимой отъ всѣхъ потребностей сличенія,-- нѣтъ такой, которая отнеслась бы къ своему содержанію самостоятельно или, что то же, вполнѣ вѣрно, которая бы не смотрѣла на русскій языкъ черезъ нѣмецкое окно съ переплетами, изъ-за которыхъ различныя формы языка кажутся тожественными, а тожественныя -- различными. Самая послѣдняя и самая добросовѣстная изъ грамматикъ ушла не далѣе сознанія, что прежнія изложенія законовъ нашего языка слѣдовали системѣ сначала Готшеда, потомъ Аделунга, и что въ настоящее время стало-быть слѣдуетъ перенести на русскій языкъ въ возможной подражательности систему Гримма. Точно также нѣтъ у насъ и словарей, не только такихъ, которые сличили бы непосредственно славянскія нарѣчія съ русскимъ, но и такихъ, которые сличили бы составъ русскаго языка самого съ собою. Имѣемъ замѣчательный трудъ Востокова; имѣемъ превосходный трудъ Даля (объ академическомъ словарѣ почтительно умалчиваемъ): первый обращается съ исконно-древнею славянскою рѣчью, давно всюду вымершею; другой живописуетъ въ современномъ состояніи живую великорусскую рѣчь. Но гдѣ нить, связывающая то и другое? Кто объяснилъ преемство, которымъ языкъ отъ своего умершаго прошлаго пришелъ къ живому настоящему? Мы спрашиваемъ не о преемствѣ чисто-звуковомъ и не о внѣшней связи въ разновременныхъ формахъ языка: объ измѣненіяхъ, которымъ подвергались звуковыя формы славянорусской рѣчи, о совершенномъ паденіи нѣкоторыхъ и замѣнѣ другихъ новыми были предложены изслѣдованія и выводы, даже болѣе далекіе и широкіе, чѣмъ допускаетъ самъ нашъ языкъ (а затѣмъ что такъ велитъ нѣмецкій образецъ),-- мы спрашиваемъ о логической сторонѣ языка, и притомъ не о той, которая выразилась исключительно въ грамматическихъ формахъ, а o той, которою образованъ нашъ словарь, о преемствѣ понятій, которыя исторически разложились по отдѣльнымъ рѣченіямъ въ составѣ нашего языка, и которыя насъ, чрезъ христіанство, чрезъ исторію литературы, исторію быта и государства, связываютъ заразъ и съ общеславянскою древностью, и съ древностью классическою, и съ новѣйшими народами. Только ясно выразумѣнное это преемство (при грамматикѣ сколько-нибудь исправной) способно ввести каждаго въ дѣйствительное обладаніе русскимъ языкомъ. Но къ объясненію этого преемства у насъ, можно сказать, не сдѣлано почти ничего: ибо не могутъ хе здѣсь идти въ счетъ изслѣдованія, которыя воображаютъ, что въ исторіи нашего языка, минуя обширнѣйшую церковную литературу и пробавляясь однѣми легендами и миѳологическими принадлежностями бита, можно столь же легко обернуться, какъ это легко въ языкѣ нѣмецкомъ, у котораго нѣтъ почти ничего за собою кромѣ готѳской библіи да пѣсенъ и легендъ съ миѳологіей. Что же касается до трудовъ покойныхъ Хомякова и К. С. Аксакова, то въ этомъ отношеніи, какъ и во всѣхъ другихъ, они оказались починомъ ни отъ кого не поддержаннымъ.