Бальмонт

Начиная эту заметку, я, к собственному удивлению, вижу, что пишу о Бальмонте в первый раз. О ком только ни приходилось мне говорить за эти долгие годы? Обо всех, кажется. Отчего же никогда о Бальмонте? Оттого, вероятно, ни мне, ни другим критикам моего типа и поколения не приходило в голову писать о Бальмонте, что Бальмонт был... как-то слишком несомненен. Его сразу, без спора, и все решительно, признали тем, чем он был. Им тотчас увлеклись и седовласые адвокаты, и поголовно все барышни (до сих пор увлекаются, я еще на днях слышал это признание из пятнадцатилетних уст). Что нам, критикам, было говорить? Бальмонт сам говорил и за себя, и о себе:
Я -- размеренность русской медлительной речи...
Мы слушали и верили.
Я -- певучий излом,
Я -- играющий гром...
Мы слушали и видели: ну да, действительно, певучий излом , играющий гром . Кому же на ум придет разбирать гром, писать критику на пенье соловья? И критики, как все прочие, любят этими вещами просто любоваться, наслаждаться.
Бальмонт был -- Бальмонт, ценность в себе, всегда себе равная.
Если любишь -- возьми,
Если можешь -- прими...
И все его любили, брали, принимали -- долгие годы. Ровные годы. Но еще до окончания их, до наступления новых страшных лет, -- повеяло мутными предчувствиями. Новые требования стали рождаться, подниматься странные вопросы.
Человек ли -- поэт? Несет ли он человеческую ответственность или ему все позволено ? Дает или не дает свободное искусство своему служителю -- свободу от всякого человеческого устоя, от всякой банальной морали ?
Спор этот (дикий, в сущности) был очень реален, и чем гРознее нависали тучи, тем становился острее. Моя последняя статья о Блоке, уже во время войны, начиналась эпиграфом: