Борис Зайцев

С какой любовью написана эта небольшая книжка. Чувствуется, что Зайцев не случайно выбрал именно этого русского святого. Из сонма угодников и подвижников, чтимых народом русским, не к буйному, деятельному Николе преданий и не к живому, настойчивому лесному батюшке Серафиму, такому сравнительно недавнему, влечется сердце художника: но к простоте далекого Сергия. Шесть веков пронеслось, и сквозь шесть веков сияет нам тихий, воистину неземной, свет его лица.
С нежным, тщательным вниманием ведет Зайцев жизнеописание отрока Варфоломея, преподобного старца Сергия, до его кончины. Как одна прямая линия -- эта жизнь. Отрок Варфоломей до последнего дня не умирал в Преподобном, вот тот прозрачный мальчик с уздечками на руке, среди бледных трав лесной полянки, среди березок тонких, -- на нестеровской картине Видение отрока Варфоломея . Уже тогда наполнены были его глаза небесным светом.
Таким и пребыл он до конца, протеплился, как свеча, неколеблющимся пламенем. Зайцев прав, подчеркивая: в нем не было экстаза, как у Франциска Ассизского; он не был блаженным, что на русской почве делается юродством: Именно юродство было ему чуждо . Подвиг его -- непрерывное, недраматическое восхождение . И далее: Как будто бы всегда он в сдержанной, кристально-разреженной и прохладной атмосфере .
Сергий и не проповедник. Пятьдесят лет он спокойно провел в глубине лесов, уча самим собою, тихим деланием -- и только. Скромный, неутомимый труженик, он избегал малейших почестей, как и зла, если оно настигало его в глухих лесах. Услышав, в храме, замечание брата, который позавидовал его настоятельству, он тотчас ушел из монастыря, его руками построенного, чтобы основаться в другом месте, по слову: удалися от зла, сотвори благо .
Он не был делателем , как говорит Зайцев в предисловии. И чтили его шесть веков действительно как образ величайшего благообразия, простоты, правды и святости . Время, когда жил Сергий, было не мирное время. Даже в церкви, если был мир в идеях , зато была действенность в политике . Но Сергий, хотя слава его пронеслась уже далеко, и многие приезжали требовать его помощи, -- не вступал ни во что. Он только утешитель, только миротворец. Так же, когда приехал к нему Димитрий, прося благословения на бой с татарами, он, тихий отшельник, плотник, святитель, стал перед трудным делом. Не особенно ценил он печальные дела земли. Сначала попытался уговорить князя еще раз пойти с покорностью к ордынскому царю: Если враги хотят от нас чести и славы -- дадим им; если хотят золота и серебра -- дадим им... . Князь отвечал, что уже пробовал, и теперь уже поздно. Лишь тогда Сергий благословил его на смертный бой.