Читаю книги

1903
Гиппиус З. H. Собрание сочинений. Т. 7. Мы и они. Литературный дневник. Публицистика 1899-1916 гг.
Мне скучно.
Читал-читал целый месяц и журналы, и газеты -- нечего даже на полях отметить. Газеты -- серые, извне и изнутри. Новая газета Заря -- особенно сера. Издает ее идеалист , и называется она Заря -- могла бы, кажется, быть посветлее. Серые, дождливые зори нам давно надоели. Московская газета Русское слово ополчилась на меня. Как можно быть Антоном Крайним? К черту Антона Крайнего! (Стиль журналистов еще варварского времени, как видите.) Я было удивился ярости корреспондента -- но тотчас же все объяснилось: заметка была подписана Антоном Средним. Еще бы среднему не возмущаться крайним? Серединность не выносит ничего, кроме себя, и если допускает крайности -- то лишь в газетной полемике, где уже не стесняется. Так и быть должно. Хорошо еще, что середина подписывается, что она середина. Или, может быть, это по наивности?
Читал Вестник Европы -- ничего не нашел. Не журнал -- а благородная окаменелость. В романе г. Оболенского, впрочем, льются слезы. Проливает их барышня, наблюдающая борьбу народников и марксистов. Барышня изо всех сил старается их примирить, но они не примиряются, и барышня рыдает на протяжении четырех или пяти печатных листов. В Русской мысли набрел на некоторый пассаж : Боборыкин, наш интервьюер жизни, устами своей героини ( Высшая школа ), -- дамы очень образованной, умной, благородной, от лица которой ведется рассказ и которой автор явно сочувствовал, -- говорит: ...И почему-то мне вспоминался все стих Некрасова... едва ли не единственный русский поэт, из которого я кое-что знаю наизусть:
То ликовал иль мучился порок .
К сожалению, это стих не Некрасова, а Лермонтова, из его Сказки для детей . Маститый интервьюер к литературе и поэзии относится с такой же, если не большей, легкостью, как и к жизни. Оно и понятно: Лермонтова и Некрасова нельзя больше интервьюировать. Их уже надо читать. И читать со вниманием.