Два слова раньше

Есть точка зрения, с которой всякий сборник, -- стихов, рассказов или статей, -- бессмыслица. Автор не может не смотреть на него, в иные минуты, с досадой. В самом деле: собирают разбросанные по длинному прошлому, разделенные временем, дни, часы -- и преподносят их в одном узле (в одной книжке) -- сегодня. Перспектива ломается, динамика насильственно превращается в статику, образ искажен, -- ничего нет.
Но есть другой, более верный, взгляд на сборник : взгляд исторический. Надо уметь чувствовать время; надо помнить, что история везде и все в истории -- в движении. Последняя мелочь -- и она в истории, и она может кому-нибудь пригодиться, если только будет на своем месте. Всякий вчерашний день -- история, а всякий сборник именно вчерашний день.
Я не отрекаюсь ни от одной заметки в моей книге, хотя вся книга -- исторична, вся -- вчерашний день. Отрекаться от какого бы то ни было прошлого -- опасно: это отречение ведет к потере и настоящего, и будущего. Я стою лишь за необходимость сохранения перспективы -- во всех случаях сборников ; исключаю те, конечно, которые написаны сразу . Есть нынче и такие. Но это уже не сборники.
Литературный дневник -- отнюдь не только мой вчерашний день . Почти все статьи были написаны в последние годы староцензурной, предреволюционной России, в них есть капля и ее вчерашнего дня . Журнал Новый путь (903-905), для которого, главным образом, писались эти статьи, родился и жил в особо любопытных условиях. Он был стиснут всевозможными цензурами, как ни один из его современников. Правительственную он нес вдвойне: светскую, тяжесть которой, при Сипягине и Плеве, достаточно известна, и, кроме нее, -- духовную; эта не всем знакома, не все знают, что она доходит буквально до варварства. Но кроме них -- у Нового пути была еще третья цензура, самая, может быть, для нас, сотрудников этого журнала, -- тяжелая: цензура тех, кого мы любили, как друзей, но кто нас часто считал врагом.
В те недавние -- и такие давние! -- исторические времена вся литературная, вся интеллигентная, более или менее революционно настроенная, часть общества крепко держалась, в своем сознании, устоев материализма. Одному Влад. Соловьеву позволялось говорить о Боге, причем его никто не слушал. Идеалистов еще не было на горизонте, декаденты жили скромными отщепенцами. Всякое слово мистики считалось безумием, а слово религии -- предательством. Новый же путь встал против материализма, и одной из задач его было -- доказать, что религия и реакция еще не синонимы. Задача, в сущности, скромная, но при тогдашних условиях -- почти не выполнимая. Работники Нового пути , сдавленные с трех сторон, должны были вырабатывать уже не эзоповский язык, -- а совсем какой-то неслыханный. Это, конечно, не удавалось. Проходить между тремя, да еще столь разнообразными, цензурами, не задев ни одной, -- нелегко. Духовная цензура запрещала прямо темы, выбрасывала все целиком. Выдумывались другие, что-нибудь около ; тогда, из пропущенной духовенством статьи, -- светская цензура выкидывала кусками и фразами как раз то, чем мы наиболее дорожили; и, в конце концов, третья цензура часто была права, находя Новый путь недостаточно живым, упрекая нас чуть не в клерикализме .