Литераторы и литература

О многих книгах последнего времени стоит упомянуть. Есть мнение, что наших новых писателей стало ныне влечь к большим вещам, к роману, и что это влечение -- показатель некой литературной зрелости. Не знаю, в зрелости ли дело. Просто, я думаю, совершается естественное освобождение от чеховщины . Миниатюра Чехова -- целая эпоха. Это была литературная революция, -- необходимая, конечно, и для общей эволюции литературы. Но теперь Чехов остался позади. Пережит, пройден, -- хотя не превзойден. Тяготение к роману , действительно, есть. Однако до сих пор чувствуется во всех новых наших романах какая-то несоответствующая легкость письма, не архитектурность, не цельность, отсутствие формулы, а единая и ясная формула -- непременное условие большой вещи. Незаконченность чувствуется; она так мила в каждом чеховском пустячке , но, помимо Чехова, редко кому вполне удавалась.
Если же случится встретить содержание в современном романе, потуги на идею, на формулу , как я называю, то... жаль сказать, грех умолчать -- лучше бы ничего этого и не было! Ведь стыдно даже приняться за серьезный разбор идеи в арцыбашевских романах. Вот хотя бы в последнем где автор навязывает нам искаженные обрывки мыслей Достоевского, и навязывает с поистине безбожной грубостью. Когда, после длинной цепи монстрюозных смертей, сцен и диалогов, улавливается, наконец, последний герой, читатель положительно не знает, что же ему с этим делать, как к этому отнестись? Смутно жалеет: чего, мол, он сразу их всех не передавил? Ведь уж давно бы пора...
Что же это значит? Что это за явление?
Во всяком случае -- явление отрадное. Это рост литературы, именно литературы. Ее у нас до сих пор почти не было. Были писатели, таланты, литераторы -- и не было литературы. Сейчас -- обратно; почти нет литераторов, подобных старым, -- и есть литература. Это она движется, ее культурность растет, она талантлива, а вовсе не Гусевы-Оренбургские, Чулковы, Киселевы и Арцыбашевы. В прежнее время, когда надо было самому, одному пробивать свою дорогу, ковать свой язык, -- писатели с весьма средними духовными силами, как большинство современных, оставались в полной тьме. Они не имели, что сказать; но при этом и не знали, как нужно говорить. Теперешние знают как; и говорят, говорят хорошо, много, воистину работают для литературы. Для того же, чтобы иметь и что сказать, недостаточно быть литератором: надо быть еще и человеком, личностью; тут вопрос расширяется, становится общим собственно говоря, выходит из рамок чистой литературы. Вероятно, надо сначала быть, а уж потом писать. Толстой был помимо Анны Карениной; но Анна Каренина осталась бы ненаписанной, не могла бы родиться, если это, вне ее лежащее, бытие Толстого. Конечно, Толстой единственный; нельзя требовать, чтобы все были Толстыми; в какой-то мере, говоря о личности и ее бытии, -- южно. Ибо личность -- всегда единственна.