На острие

Л. Андреев с его Человеком завел меня в широкие общие рассуждения. Вернемся от литературы к литератору, к другому современному беллетристу Сергееву-Ценскому. Он моложе Андреева,-- он еще не дошел до порабощения своего таланта мертвому духу лжесреды, он еще свободен, он еще пока -- художник. Но, конечно, и Сергеев-Ценский -- писатель современный, стилем своим и всем уклоном приближающийся к другим писателям дней именно наших. Он -- офицер того же полка, где был генералом Андреев, где Зайцев -- унтер с нашивкой, и где есть такие несчастные рядовые, старательные и самодовольные, но совершенно неспособные, как Осип Дымов и другие. Сергеев-Ценский -- настоящий офицер; Зайцеву, сколько бы он ни получал нашивок, до него не дослужиться. Язык Сергеева-Ценского -- богат почти без риторики, выпукло-ярок до грубости, которая не переходит, однако, в антихудожественность; главное же -- он чрезвычайно гармонирует с внутренним содержанием таланта Сергеева-Ценского, с основной, резко определенной, вечно одной и той же мыслью автора. Она не утомляет, потому что широка; ее можно бы назвать идеей, если бы она, в конце концов, по свойству своему могла привести куда-нибудь, кроме тупика. Но она ведет именно в тупик... если, конечно, взять ее, как последнюю, в ее победе; принять ее за последний синтез.
Мысль эта со всей определенностью уже выразилась чуть ли не в первом рассказе Ценского, напечатанном года четыре тому назад в журнале Новый путь . Рассказ вошел и в Сборник . Рассказ -- не из лучших; язык еще не вполне выработан, но уже весь Ценский тут. Уже мчится, бессмысленно хлеща лошадей, невинный человек, помещик, любящий отец и муж, мчится прямо в снежную, черную, сильную бурю, дико повторяя: Все у меня умерли! Все с ума сошли! Недаром только что бедный, уральский родственник-прихлебатель тупо ныл перед ним: Где не ждешь, тут тебя и кокнет. Непременно тебя кокнет .
Все умерли, все с ума сошли, все погибли самым безобразным, бессмысленным, грязным и отвратительным образом, и... что ж это такое? Ведь я же этого не хочу? Вот в этом тайном, но несомненном вопросе Сергеева-Ценского -- еще надежда на спасение от тупика. Есть борьба, есть трагедия,-- писатель-человек еще не успокоился на разрешении ужаса жизни -- просто неподвижным утверждением ужаса. Ценский, ненавидя мир,-- любит его; любит так же глубоко, как ненавидит. И даже,-- я утверждаю, он идет из любви, как из первого данного. Не люби он мира, он, может быть, и не увидел бы так ярко всех его ужасов, не сумел бы так ненавидеть. Мир ужасен, проклят, бессмыслен, главное -- бессмыслен... -- кричит нам Ценский, и тут же, словно про себя, шепчет: А я этого не хочу!.. Вся трагедия этого писателя, отнюдь не первоклассного, но яркого и характерного для времен наших, вот в чем: он, по завету Достоевского, полюбил жизнь прежде смысла ее. Но не заведомо, не бессмысленную жизнь начинаем мы любить, мы начинаем любить жизнь только п_р_е_ж_д_е знания ее смысла, но уже в любви нашей -- вера, что смысл есть, что через любовь он откроется. Сергеев-Ценский полюбил мир, жизнь -- настоящей любовью, с верой в смысл, и... вот смысла ее еще не нашел и еще видит непереносный, невозможный мрак бессмыслия, баню с пауками . Что же с этим делать? Чему же верить? Если все-таки любви своей,-- то искать, искать, не боясь пауков через всех пауков искать этого необходимого смысла который должен же быть! А если первому взору поверить, глазам своим,-- то уж, конечно, отказаться прежде всего от любви, наполнить душу однообразным, тепловатым отчаянием, лечь под лавку в избе, а пауки тебя будут есть. И пусть едят. В конце концов,-- я не спорю,-- тут можно дойти до известного бессмысленного сладостратьица, а уж до самодовольства средней руки -- наверно. Но и человеку и художнику -- обоим -- непременно конец.