Опять о ней

О ней, о России. И о них, там оставшихся. О верных своему лицу человеческому, конечно. Героически сохраняющих его. Только они в России -- Россия подлинная. Не бесовское же марево она.
Слабые, закрутившиеся в бесовском мареве, -- что о них говорить? И судить их не стоит. Они мертвы для будущего. Оставим их в покое, несуществующих.
Наша непрерывная тоска, забота, мысль -- о верных России, о непримиримых, -- о тех, кто страдает всех глубже, всех ужаснее. Пусть они знают, что у русских, не погибших духовно, и здесь, в Европе -- то же внутреннее страдание, как у них, там. То же самое, та же боль и то же ожидание -- революции, т. е. единственного, что может внести перемену, растопить застылый ужас всех последних годов.
Мы так близки духовно, так понимаем друг друга, как будто и не разлучались. Только у нас, здешних, поверх нашего страдания, еще боль за тех, страдающих и физически, -- мы знаем, как... Впрочем, что об этом?
Есть целомудрие молчанья
И целомудрие любви...
Мы давно отвыкли возмущаться здешними эмигрантами-отщепенцами, не разговариваем с ними, как с несуществующими. Лишь в редких случаях, когда какой-нибудь из этих господ, выдавая себя за самого свежего беженца из России, начинает по-своему распространяться о наших близких, оставшихся, да еще передергивать, -- приходится вступиться. Опять ради них только, ведь они сами ничего не могут сказать. Не очень давно в Последних Новостях была такая статья: автор, сантиментально скорбя по поводу смерти Блока, как будто защищает оставшихся в Совдепии интеллигентов от жестокосердия эмигрантов; и вдруг, непонятным вольтом, переходит на горячую защиту Всемирной Литературы , учреждения совдепского, весьма известного, с его покровителями Гржебиным и Горьким. Уже от лица оставшихся (и даже ныне погибших) автор этой прекрасной статейки повествует, какое возмущение вызвал клочок заграничной газеты, где Мережковский назвал вышеупомянутое учреждение бесстыдной спекуляцией . Объекты спекуляции, русские писатели, будто бы возмутились, что один из них, такой же объект (и я, и Мережковский, оба на своей шкуре знаем эту Всемирку ) -- назвал вещь своим именем. Возмутились и горой встали за Гржебина и Горького. Как, мол, смеет Мережковский позорить наших отцов и благодетелей. Если они нас эксплуатируют, издеваются над нищими, так на то они нам и дадены.