Советский батюшка

Петербург 1908--1909 года после двухлетнего парижского уединения показался нам истинно котлом кипящим.
Первые послереволюционные волны схлынули. Пошла зыбь более широкая. Мертвая , может быть... не знаю.
Очень странное время. Интеллигентские круги смешивались, разделялись, опять смешивались... О группировках чисто литературных, эстетических -- не буду здесь говорить. В области нам близкой -- религиозно-общественной -- был большой подъем. На месте прежних, давно запрещенных, глухих Религ. Философских Собраний возникло целое Р. Ф.-ское Общество. Оно сразу взяло тон более светский , -- да и не было уж там архиереев и архимандритов. Вопросы на собраниях врезались в область общественную. В длинном зале Польского О-ва , на Фонтанке, битком набитом, стали появляться люди, к философии, особенно к религии, касанья как будто и не имевшие.
Мода. Кто-то назвал эту зиму -- сезоном о Боге .
Словом -- можно было не удивиться, когда в Речи появилось письмо с вопросами по религиозной анкете . Подписано оно было известным именем Александра Введенского. И адрес -- на Вас. Остров...
Мы-то, конечно, догадались, что это письмо не может принадлежать Алекс. Ив. Введенскому. Но все, более внешние (боюсь утверждать, а, кажется, вплоть до самой редакции Речи ), так и приняли за автора письма этого профессора, столь в Петербурге известного.
-----
Кто привел к нам настоящего автора -- черного студентика? Или сам пришел?
Высокий воротник давит ему горло. А, может быть, он стесняется. Скоро, впрочем, разошелся.
Дело в том, что его завалили, буквально завалили ответами на анкету . Со всех концов России -- письма, письма, письма... И он с ними справиться не может. Не только разобраться в них, -- он и прочесть их все не может. Большая часть писем начинается: Многоуважаемый г-н профессор...
Смотрю на него -- и хочется спросить, нечаянно или немножко нарочно вышло, что его спутали с Ал. Ив. Введенским? Но как спросишь? Ведь он резонно ответит: Не мог же я написать: прошу не смешивать, я -- Александр Введенский -- но не тот ?