Умная душа

И хочется -- и не хочется мне говорить сейчас о Баксте. Хочется потому, что все думается эти дни о нем. Но уж, конечно, сказать могу лишь два слова, сотую долю того, что думается и помнится. Всего больше говорят о человеке, когда он едва умер. Так принято. Но я этого не могу. Говорю или о живых, или об умерших давно, привыкших быть умершими. А смерть близкая -- она должна бы заражать молчанием. Но не заражает; и все кажется, что шум наших слов тревожит умершего.
Я скажу о Баксте кратко, тихо, полушепотом. Отнюдь не перечисляя его художественных заслуг, -- это сделают в свое время другие, -- нет, о Баксте просто. О Баксте-человеке. Ведь все-таки, все-таки, -- до конца жизни моей буду твердить, -- человек сначала, художник потом. Перед лицом смерти это особенно ясно. Особенно понимаешь, что можно быть самым великим художником и умереть, и ничье сердце о тебе не сожмется. А кто знает, не это ли одно ценно для умершего, и очень ли нужны ему загробные восхищения и восхваления?
Бакст был удивительным человеком по своей почти детской, жизнерадостной и доброй простоте. Медлительность в движениях и в говоре давала ему порою какую-то важность , скорее -- невинное важничанье гимназиста; он природно, естественно оставался всегда чуточку школьником. Его добрая простота лишала его всякой претензии, намека на претензию, и это тоже было у него природное... Не скрытный -- он был, однако, естественно закрыт, не имел этой противной русской души нараспашку .
Его друзья по Миру Искусства (Бакст был членом их тесного кружка в 1898-1904 гг.) знают его лучше и ближе меня. Они почти все живы и когда-нибудь вспомнят, расскажут нам о Баксте-товарище, с его милой невыносимостью и незаменимостью, о Баксте дальних времен. Но я хочу отметить, -- и теперь же, -- черты, которые открывались мне иногда в его письмах, иногда в неожиданном разговоре; они стоят быть отмеченными.
Знал ли кто-нибудь, что у Бакста не только большая и талантливая, но и умная душа? Знали, конечно, да не интересовались: интересуются ли умом художника? И поэту радостно прощают глупость (одну ли глупость?), а в художнике или музыканте ее даже принято молчаливо поощрять. Откуда-то повелось, что искусство и большой ум -- несовместимы. Кто этого не говорит, -- тот думает. Потому и нет интереса к уму художника.