Земля и свобода

Русская культура в опасности...
Впрочем, это все знают. Опасность не смертельная, но такая, однако, что относиться к ней беспечно -- нельзя. Особенно страшна, непозволительна эта беспечность для русской эмиграции. Потому что на ней, на эмиграции, и лежит сейчас главная ответственность за русскую культуру.
Но чтобы достойно принять ответственность, надо понимать и себя, свое положение, и то, за что отвечаешь. Понимает ли себя эмиграция? Понимает ли, что такое культура? Где она? В ком она?
Русская культура -- не Пушкин, не Чаадаев, не декабристы, не западники, не славянофилы, не литература, не философия... она все это вместе, все эти (и еще многие другие) вместе: она в Пушкине -- и в декабристах; в Белинском -- и Вл. Соловьеве; в Герцене -- и в Аксакове; в реформах Александра II -- и в раскольничьем сыне Егоре Сазонове; в Петре (особенно Петре!) -- и начале февральской революции; она и в Чаадаеве -- и в святителе Гермогене... Она -- некая цельность, струна, свитая из множества нитей, которые тянутся отовсюду, от всех сторон жизни. Если народ (беру это понятие в полной широте) -- живой организм, культура -- его дыханье.
Можно ли убить народ, совсем прекратить его дыханье? Нет; но прекращать, на время, это дыханье, делать его редким, затрудненным, и даже -- если перейдена мера -- как бы незаметным, -- можно. Тогда прекращается и культура. Для дыханья нужна мера свободы.
Культура -- дух свободы, и только свободы. Культура лишь там, где был свободный вздох, где дыханье прорвалось, хотя бы вопреки противодействующей силе, т. е. где была над ней победа.
В цельном, едином, образе русской культуры, -- если мы именно в цельности возьмем его, -- нет больших и маленьких людей (как нет и мертвых: все живые). Каждый свободный вздох входит в нее необходимой и неотъемлемой частью, живет, пока жива она. Мертвая сила отпадает -- остается то, что ее победило. И вся история русской культуры, история борьбы двух сил, -- есть цепь победы свободного дыханья.