Авдотья-двумужница

Мокрый октябрскій вечеръ стоялъ надъ деревней Малое Заручье. Жизнь, и безъ того вялая въ это время года въ деревнѣ, окончательно теперь затихала. Колодезное колесо средь улицы, весь вечеръ уныло скрипѣвшее, когда бабы поили скотъ да тоскали воду по избамъ, давно уже не поетъ болѣе. Тишина. Огни еще свѣтятся по избамъ; но во многихъ, домахъ уже темно и народъ, видимо, уклался на отдыхъ.
Въ избѣ крестьянина Ивана Кононова вся семья сидитъ за ужиномъ. Около длиннаго стола, въ углу, подъ образомъ, сѣдятъ: самъ хозяинъ, сѣдой, кривой на одинъ глазъ, но еще крѣпкій на видъ, мужикъ; бабка -- жена его, сморщенная, глуховатая старуха, почти совсѣмъ укутавшая лице головнымъ бумажнымъ платкомъ, концами котораго она теперь изрѣдка вытираетъ влажные отчего-то глаза, все ежащаяся и зябнущая; женатый сынъ Ѳедоръ; двѣ невѣстки хозяевъ, да бѣлосоватая внучка Пашка, дѣвочка лѣтъ шести. Лица у всѣхъ озабочены чѣмъ-то. Посрединѣ стола стоитъ желтоватая каменная чашка, на днѣ которой виднѣется остатокъ молока, да сѣроватые, мокрые куски гречневой каши. У края стола лежитъ большой каравай хлѣба, прикрытый толстымъ полотенцемъ. Всю эту картину тускло освѣщаетъ чадящая въ желѣзномъ свѣтцѣ лучина надъ кадушкой.
Отъужинали, видно.
Ложки положены на столъ передъ каждымъ ѣдакомъ; на столѣ насорено крошками чернаго хлѣба и намочено, передъ дѣвчонкою, лужицами разплесканнаго молока.
-- Что, Авдотья, не видать? Выглянь-ка,-- отнесся старикъ-хозяинъ къ одной изъ невѣстокъ, сидѣвшей съ края стола, около Пашки, и еще подкармливавшей молокомъ изъ ложки дѣвчонку.
Молодица,-- рыжеватая баба лѣтъ двадцати трехъ, со множествомъ веснушекъ на лицѣ, но бѣлотѣлая и грудастая,-- утерла рукавомъ рубахи свои заплаканные глаза, быстро оглянулась къ оконцу, у котораго не была заперта ставенька, приложила лице къ зеленоватому, разбитому стеклу и проговорила:
-- Ни видать, батя..
Ужинавшіе остались въ прежнемъ ожидательномъ положеніи у стола. Кононовъ тихо заговорилъ о чемъ-то съ Ѳедоромъ. Лица у обоихъ тоже какъ-то серьезны не вмѣру.