Ежик и Белка

Стояла холодная и суровая зима; трещали по ночам сильные морозы, дули ветры, а снегу намело видимо-невидимо. Такие сугробы кругом были из рыхлого снега, что не только мелкие зверушки, но даже и волк с лисой не могли никуда пробраться, в снегу увязали. Впрочем, маленькие звери этому только радовались; можно было безбоязненно выглядывать наружу, не опасаясь, что тебя лиса съест.
Ёжик жил в своём домике, который располагался под корнями большой ели, одиноко растущей на опушке леса. Дом у него был большой: с несколькими комнатами, кухней, прихожей, кладовой. В доме было два выхода. Один шёл под землей и выводил на опушку леса, а второй был внутри толстого ствола дерева и выводил на большую нижнюю ветку ели. Ежик мог всегда выбраться на опушку или на дерево. Оба выхода закрывали прочные дверки, чтобы никто из хищников не смог пробраться в домик. Было также в доме много маленьких окошечек, через которые с улицы поступал свежий воздух.
Однажды, где-то в середине зимы, ударили сильные морозы. Такие сильные и суровые, что на улицу выйти было страшно, можно было сразу нос отморозить. В такое время Ёжик, обычно, сидел в своей тёплой норке и пил чай из самовара. И в этот вечер он затопил самовар, достал из буфета всяких сладостей: варенья, конфет, и стал пить чай из листьев смородины. На улице дул сильный ветер, его было слышно даже в уютном домике Ёжика.
Вдруг, Ёжику показалось, что кто-то шуршит за дверью. Ёжик встал и прислушался, но ничего не услышал. Наверное, это был ветер. Только Ёжик сел обратно в кресло, чтобы продолжить чаепитие, опять послышался какой-то шорох и стук. Ёжик поначалу испугался, он подумал, что это Лиса или Волк крадутся около его домика. Потихоньку пробравшись по коридору к двери, выходившей на ветку ели, Ёжик прислушался.
— Кто там? — спросил он громко.
В ответ опять послышался какой-то стук, и потом еле-еле донесся звук:
— Это я — Бе-бе-белка.
Ёжик открыл дверь и увидел сидящую на ветке белку, она вся промёрзла; сосульки свисали с её меха, нос был синий, а лапки скрючились от холода. Зубы её стучали, и она почти не могла ничего говорить.