Песнь мельничного колеса

Нильс — так звали молодого сапожника, который мастерил деревянные башмаки и собирался стать местным скрипачом после Андерса с Водопада. Пальцы Андерса так свело подагрой, что он перевирал мелодии самых головокружительных полек, когда порой по вечерам случалось ему играть на танцах у мельника. Нильс был надеждой и печалью Андерса, потому что быть скрипачом удел, который выпадает лишь на долю избранных. Нильс играл бойко. Нильс играл хорошо. Но Андерс с Водопада слушал его с грустью.
— Ты слишком скован, — говорил Андерс, поставив одну ногу на скамейку и отбивая ею такт. — Отрешись от всего, малыш! Забрось все мирское в омут и оставайся лишь скрипачом!
— Пожалуй? — отвечал Нильс, не отводя взгляда от мерно покачивавшихся верхушек берез на другом берегу реки. — Играть, что это значит? — размышлял он. — А сапожничать, что значит это? Выстругивая деревянные башмаки по колодке, я часто режу руки ножом и отец клянет все на свете… Мне же всегда хотелось чего-то иного.
— Отрешись от всего мирского! — повторил Андерс с Водопада. — В один прекрасный день ты расслабишься и услышишь, как скрипка поет у тебя под смычком. У тебя есть ритм, ты владеешь смычком, не фальшивишь.
И всё же есть что-то истощающее душу в твоей игре.
Нильс перешел вброд реку и очутился в мерно покачивавшейся березовой роще именно в тот час, когда туман навис над прибрежными лугами. Там его ждала Гудрун.
Окружавшие их колонны берез были белы, а старый осиновый пень, на котором они обычно сидели, блестел, как полированный. Ночной ветерок заиграл в кронах берез, и они зашептали, как тысяча эльфов.
— Ну когда же, когда? — спросила Гудрун и посмотрела вниз на реку.
— Никогда, — ответил Нильс. — Никогда не пойдет сапожник в усадьбу твоего отца и не станет подвергаться унижениям. Этого он не сделает!
— Может, мне бросить свой дом? — спросила Гудрун. — Я охотно пойду на это. Нет ничего на свете, чем бы я не пожертвовала ради тебя.