Исповедь М. Бакунина

Наконец-то этот ошеломляющий документ становится, не в случайных выдержках, проникавших в печать, а полностью, доступным всем интересующимся личностью и деятельностью великого бунтаря. Как ни досадно, что издание Исповеди Бакунина затянулось на долгий срок, однако в этом есть и хорошая сторона. Теперь, когда первое острое впечатление от неожиданного содержания Исповеди несколько сгладилось, когда мы примирились с казавшейся вначале совершенно невероятной мыслью, что в Бакунине наряду с человеком необузданной революционной страстности был другой человек, кающийся грешник , способный на раболепные слова по адресу деспота, -- мы сможем с большей объективностью отнестись к содержанию написанных Бакуниным документов и уяснить себе действительный смысл его покаяния.
Был ли искренен Бакунин, когда он писал свою Исповедь , или это было с его стороны ловким ходом, рассчитанным на то, что ему удастся, изобразив из себя грешника, чистосердечно раскаивающегося в былых преступлениях, провести тюремщиков и добиться от них облегчения своей участи? Это -- первый вопрос, возникающий перед нами, когда мы подходим к изучению Исповеди . В. П. Полонский, снабдивший Исповедь вступительной статьей, вполне прав, когда он отвергает мысль о притворстве Бакунина. При чтении Исповеди всякие сомнения в искренности ее автора отпадают. Если бы Бакунин стремился какой бы то ни было ценой купить себе свободу, то содержание его Исповеди должно было бы быть совершенно не таким, каково оно есть на самом деле. Тогда мы не нашли бы в ней, прежде всего, той жестокой критики николаевского режима, которую дал Бакунин. Достаточно просмотреть стр. 86-89 Исповеди , чтобы согласиться с Ю. М. Стекловым, говорящим, что здесь уже Бакунин не исповедовался, а допрашивал и обличал тирана ( Бакунин , т. I, М., 1920 г., стр. 308). Действительно, здесь под льстивой и верноподданнической оболочкой скрыта убийственная критика всей русской политической системы того времени. Конечно, таких строк Бакунин не написал бы, если бы он думал только об облегчении своей судьбы. Не написал бы он и многого другого, -- в частности того, что написано им о французских увриерах 1: недаром, читая о благородстве, честности, героизме, самоотвержении и т. д. этого единственного, по мнению Бакунина, здорового и честного общественного класса на Западе, Николай ставил недоумевающие значки на полях рукописи. Когда же Бакунин обращался к Николаю с просьбою не требовать от него исповеди в чужих грехах, то его покаяние сразу утрачивало добрую половину своей цены в глазах правительства. В ней не оказывалось как раз того, что более всего интересовало Николая.