В тарантасе

Утром рано полусонные, всею компаниею послезали мы с сеновала и как только уселись в тарантас, так начали опять дремать или, как выражался Гвоздиков, «начали удить». Ямщик позевывал и пожимался в своей свитенке; у него тоже «клевала». Бубенчики мелодически погромыхивали и еще более усиливали снотворное влияние ранней зари. Отъехали верст восемь, солнышко уж поднялось над лесом, час был осьмой, в начале. Купец проснулся, зевнул и, перекрестив рот, сказал со вздохом:
— Видно, уж не рано.
Гвоздиков тоже проснулся, протер глаза и сказал:
— Ась?
— Не рано, мол, говорю, видно, — повторил ему купец.
— Неравна рана, Семен Андреевич, иная рана бывает с полбарана.
— Бреши, — отозвался купец, опять зевнул и опять перекрестил рот.
— Чего брехать? Брешет брох о четырех ног. А желтоглазый-то мой! — обратился он вдруг к товарищу. — Ишь, ишь, — продолжал он, указывая мне на него пальцем. — Клюет у него, клюет. А, а! Смотрите, ишь!
Желтоглазый, качаясь с боку на бок, действительно точно прицеливался и вдруг клюнул в самые колени к купцу, который сидел против него.
Гвоздиков так и покатился.
Желтоглазый, ударившись носом, проснулся, поднял шапку и надел ее на голову.
— Окунь что ли? — спросил надрывающийся со смеха Гвоздиков.