В командировке

Комната мне незнакома. Солнце наполняет ее радостным светом, проникающим до самых углов, — значит, солнце взошло недавно. Желтые отражения от хорошо выкрашенного пола ложатся на картину; она висит над диваном, где лежу я. Теперь на картине видно охотника: ружье он держит подмышкой и весь обвешан убитыми утками, патронташами, ягдташами; изумленная собака стоит у его ног.
Я рассмеялся и встал.
Вчера мне не удалось получить номер в гостинице. Приезжие люди с запыленными чемоданами яростно спорили, директор разводил руками, и я, вздохнув, вышел на улицу.
— Не знаете, у кого бы остановиться дня на три? — спросил я швейцара.
— Я бы вас поместил к себе, — ответил швейцар, — да сын приехал по демобилизации. Уж не знаю, что и сказать… Разве вот что: идите на Приморскую улицу, там много новых домов, рабочие квартиры, — может, и пустят. Не иначе, как пустят. Желаю удачи.
Уже смерклось, когда я нашел Приморскую улицу. Чистенькие домики стояли на ней, разделенные палисадниками; за дощатыми решетками заборов торчали саженцы, голенастые, с редкими листьями на растопыренных ветках. Моря не было видно, надвигалась темнота, но воздух был влажный, и я ощутил, что гимнастерка становится сырой. Вскоре мне повезло.
— Верно, были на фронте? — спросила седая маленькая женщина, глядя на мою выцветшую гимнастерку.
— Был.
— Эх, горе! — вздохнула женщина. — И моего Ивана Федоровича убили немцы… Разве постелить вам на диване?
…Взяв полотенце, я выхожу в сени.
Здесь солнечного света еще больше; вместе с влажной свежестью он льется в отворенную дверь и в большое раскрытое окно на три створки. На подоконнике теснятся горшки с растениями; другие горшки, привязанные проволокой, висят вверху — из них, как расчесанные волосы, ниспадают бесчисленные зеленые стебельки. Прислоненный к стене велосипед отбрасывает на потолок зеркальные зайчики.
Умывальник сверкает белизной свежей краски. На полочке лежат розовое мыло, голубая коробочка зубного порошка; в алом стакане из пластмассы торчат зубные щетки. Но, странное дело, — я не могу найти ни крана, ни клапана. Круглое отверстие темнеет в верхнем баке, — кажется, оно заткнуто изнутри чем-то тяжелым и жестким.