Под землей

Наступил короткий зимний вечер. Падал мягкий, пушистый снежок. Целые Две недели страшный бушевал буран, сменившийся оттепелью. Но в избушке Рукобитова было и сыро, и холодно. По вечерам долго сидели без огня, сумерничали, чтобы напрасно не изводить свет, который давала дешевенькая сальная свеча. Дарья, жена Рукобитова, в потемках перемывала горшки да плошки, а бабушка Денисиха вечно сидела на своей лавке с прялкой и без конца вытягивала нитку из кудели. Веретено мерно и ровно жужжало в ее старческих руках, точно громадная муха. Это веретено занимало тощего, вечно голодного котенка, который напрасно старался поймать его лапой, и внучка Михалку, который от нечего делать валялся в сумерки на полатях. Бабушка Денисиха любила поворчать, вернее сказать, - от старости начала думать вслух. Так и теперь под жужжанье своего веретена она говорила:
- Вот и слава богу и до рождественского сочельника дожили... Добрые люди сегодня-то до вечерней звезды не едят...
- А нам и завтра разговеться будет нечем... - сердито отозвалась от своей печки Дарья. - Одна картошка осталась, да и той в обрез хватит на всех.
В руках Дарьи горшки уныло звенели, стукаясь друг о друга, точно и они жаловались на голод. А тут еще Михалко с своих полатей жалобным голосом несколько раз повторял:
- Мамынька, звезда-то уж взошла... Дай хлебца...
- Отстань, смола! - ворчала Дарья, глотая слезы. - Вот ужо отец придет...
Рукобитовы вообще жили бедно, а нынешний праздник застал их совсем голодными. Случилось это благодаря бушевавшему целые две недели бурану, когда нельзя было работать на промыслах. Праздник являлся горькой обидой, освещая огнем тяжелую домашнюю нищету.
- У штегеря Маныкина третьего дня барана закололи, - рассказывал Михалко с полатей. - Лавочник привез с ярманки целый стяг говядины да десять свиных туш... Ей-богу! Своими глазами видел. Свиньи-то жирные-прежирные, кожа лопается от жиру... Уж лучше этого нет, как шти со свининой... Одного жиру в горшке целый вершок накипит.