Заметки о Чехове

Всех нас будут звать не Чехов, не Тихонов, не Короленко, не Щеглов, не Бежецкий, а восьмидесятые годы или конец 19-го столетия . Некоторым образом, артель . -- Так писал Чехов своему приятелю, беллетристу Тихонову, которого ныне забыли столь же основательно, как и Бежецкого, и Щеглова. Из артели остался, кроме Короленко, только Чехов. Но почему остался: потому ли, что лучше других обрисовал эти восьмидесятые годы, или потому, что был крупным писателем, которого не уложишь в историко-литературные схемы по десятилетиям? В этом ведь весь вопрос: бытописатель или просто писатель, художник или изобразитель какого-то определенного периода жизни русского общества с известными особенностями психологии и нравов?..
Даже и теперь, через двадцать пять лет после смерти Чехова, большинство критиков, в сущности, разделяют мнение самого Чехова и тайно или явно, но всегда говорят о нем в связи с хмурыми людьми , реакцией царствования Александра III и пр. О самом Чехове пишут неохотно и с трудом: недаром в эмигрантской печати вместо того, чтобы сказать что-нибудь о Чехове, Ходасевич заговорил о Державине, а Адамович о Пушкине.
Конечно, Чехов рисовал ту жизнь, которую видел и наблюдал: русскую провинцию восьмидесятых годов, бездеятельную интеллигенцию, хмурых людей, тоскующих женщин, полусонных мужиков. Если взять десяток его повестей и рассказов и разобрать их как материал для истории русского общества, то получится, что они так же необходимы для образного представления о девяностых годах, как Война и мир для десятых, а Горе от ума для двадцатых. Никто не отрицает за историком культуры права привлекать литературу в качестве вспомогательной иллюстрации, но это обстоятельство ничуть не выясняет художественного значения того или иного автора, ни степени его непосредственного, а не исторического интереса.
О Чехове принято сейчас говорить, что пьесы его смотреть невозможно и что читать его скучно. По мнению советских критиков, он устарел. Его герои кажутся ископаемыми. Где теперь в России можно найти подобных чудаков, боящихся деятельности и уныло скулящих о своих чувствах и неудачах? Сейчас пришло грубое, торопливое поколение, верящее в силу мускулов и собственный разум. Ему некогда заниматься беспредметной лирикой чеховского толка и копаться в самом себе. Чехов устарел потому, что изобразил тип интеллигента, безвозвратно умершего вместе со старым режимом. Новый русский человек прочтет Чехова с удивлением, смешанным с любопытством: вот ведь какие монстры гуляли в прежние времена по России!