У теплого моря

Непривѣтливо встрѣчалъ больныхъ Севастополь.
Было слякотно. Моросилъ холодный дождь, бѣловатая липкая грязь блестѣла на улицахъ. Море лежало некрасивое, сѣрое, съ бѣлыми гребнями на бушующихъ волнахъ. Все время въ пути до Севастополя,-- болѣе двухъ сутокъ,-- Михаила Павловича преслѣдовала непогода. На вагонное окно то брызгали косыя, мелкія капли, то,-- ручьями стекая,-- ложились крупныя. Но стекло неизмѣнно оставалось мокрымъ. Отъ сырости и утомленья не утихала ноющая боль гдѣ-то возлѣ лѣвой лопатки. Временами отраженно переходила на правую сторону, точно заболѣвало уже и правое легкое. Избытокъ влаги въ воздухѣ затруднялъ дыханіе. Неудобно было измѣрять температуру тѣла, но знобкій холодокъ повторно пробѣгалъ по спинѣ, какъ во время жара. О переѣздѣ въ Ялту по бурному морю нечего было и думать. Дождь и короткій октябрьскій день не позволяли выѣхать изъ Севастополя сегодня. Оставалось одно -- ждать до завтра.
Третій годъ похварывалъ Михаилъ Павловичъ и еще не привыкъ къ положенію больного. До сихъ поръ смотрѣлъ на болѣзнь, какъ на случайность, которая должна такъ же незамѣтно миновать, какъ приключилась. Тогда это произошло случайно до нелѣпости. Погромъ еврейскій былъ въ городѣ послѣ 17-го октября. Михаилъ Павловичъ шелъ домой изъ гимназіи. Тѣснилась толпа, шумѣли, кто-то свисталъ и гикалъ впереди. Сразу нельзя было разобрать, въ чемъ дѣло. Лишь на главной, торговой улицѣ онъ понялъ, что громятъ магазины. При немъ начали грабить часовщика Бережняскаго. Дочь его, гимназистка, ученица Михаила Павловича, тоже возвращалась изъ гимназіи. Завидѣла учителя и бросилась къ нему:-- Михаилъ Павловичъ! Михаилъ Павловичъ! Скажите вы имъ ... Дальше онъ плохо помнилъ... Кажется, пытался остановить грабежъ. Кричалъ: Православные! Или что-то въ этомъ родѣ. Потомъ стрѣляли... А очнулся онъ дома на своей постели. Пуля прошла черезъ лѣвое легкое; послѣ того и началъ болѣть. Сперва, пока лежалъ раненый, звѣрски хотѣлось жить. Жить -- во что бы ни обошлось! Какой бы то ни было жизнью! Даже съ уступками. Съ большими, большими... Пусть будетъ болѣзнь, терзанья, несправедливости, но не конецъ, не уничтоженье. Краски жизни рисовались такими яркими, такъ влекли къ себѣ. Страшно цѣнилась самая возможность дышать, думать, смѣяться, плакать, любить... Просыпаться съ утра, умывать себя, ѣсть, пить, двигаться. Видѣть солнце и зелень деревьевъ. Море, рѣчку, синее небо, хотя бы пески, камни, туманы... все, что ни встрѣтится на пути. И люди представлялись глубокими, интересными. Точно каждый былъ оригиналенъ на свой ладъ. Носилъ въ себѣ нѣчто, достойное вниманія, за что можно было полюбить, а по меньшей мѣрѣ -- простить, снизойти, найти оправданіе...