11
Письмо Ричарда позволило Гранту приятно провести время до самого чая. Он слушал воробьев, галдевших на подоконнике его палаты двадцатого века, и дивился тому, что читает фразы, рожденные в голове другого человека более чем четыре столетия назад. Насколько фантастической показалась бы Ричарду мысль о том, что кто-то станет читать эту короткую записку и раздумывать о нем самом спустя четыреста лет!
Узнав новые факты, Грант решил заново перечитать Мора и посмотреть, не изменится ли его понимание соответствующих отрывков.
Если прежде сообщения Мора казались ему сплетнями, к тому же иногда абсурдными, то теперь он считал эти откровения просто гнусными. Гранту, как имел обыкновение говорить его маленький племянник, стало «вконец противно». Кроме того, он был озадачен.
Перед ним лежал отчет о событиях, сделанный Мортоном. Мортоном-свидетелем, Мортоном-участником, которому должно быть известно до мельчайших подробностей все, что имело место между началом и концом июня того года. И все же он не упоминал ни о леди Элеоноре Батлер, ни о «Титулус региусе». Согласно Мортону, Ричард утверждал, что Эдуард был первоначально женат на своей любовнице Елизавете Люси. Но сама Елизавета Люси, подчеркивал Мортон, отрицала, что когда-либо была замужем за королем.
Зачем Мортону было выдумывать небылицу и тут же опровергать ее?
Зачем подменять Элеонору Батлер Елизаветой Люси?
Затем, что он мог отрицать, что Люси была замужем за королем, но не мог сделать того же в отношении Элеоноры Батлер?
Можно наверняка предположить, что кому-то было очень важно показать несостоятельность утверждения Ричарда о незаконнорожденности детей.
А поскольку Мортон — рукой Мора — писал для Генриха VII, то этим «кем-то» скорее всего и был Генрих VII. Тот самый, который уничтожил «Титулус региус» и запретил хранить его копии.
Внезапно Грант вспомнил сказанную Кэррэдайном фразу:
— Генрих велел аннулировать акт без его чтения.
Генриху было так важно не привлекать внимания к содержанию акта, что он специально позаботился о его быстрой отмене без чтения.
Отчего это должно было быть так важно для Генриха VII?
Почему Генриха так беспокоили права Ричарда? Какие бы ничтожные основания претендовать на трон ни подыскал себе Генрих Тюдор, они были ланкастерскими, и наследники Йорков не имели к ним никакого отношения.
Тогда почему же Генриху было необходимо придать забвению содержание «Титулус региуса»?
К чему прятать Элеонору Батлер и ставить на ее место любовницу, о браке которой с королем никто никогда и не заикался?
Грант сосредоточенно и упоенно размышлял над этой загадкой почти до самого ужина, когда вахтер принес ему записку.
— Ваш приятель-американец просил передать вам, — сообщил он, протягивая сложенный лист бумаги.
— Благодарю, — улыбнулся Грант. — А что вы знаете о Ричарде III?
— Он был закоренелым убийцей. Столько народу отправил на тот свет!
— Да что вы? Я думал, только двоих племянников?
— Нет-нет. В истории я не силен, но это-то знаю наверняка. Укокошил родного брата, двоюродного и беднягу старого короля в Тауэре, а затем прикончил своих маленьких племянников. Оптом работал.
Грант на мгновение призадумался.
— А если я скажу, что он вообще никого не убивал, что тогда?
— Тогда я отвечу, что вы имеете полное право на собственное мнение. Некоторые считают, что земля плоская. Некоторые — что конец света наступит в двухтысячном году. По воскресеньям в Гайд-парке можно и чего похлеще услышать.
— Значит, вы даже не хотите пораскинуть мозгами над моей гипотезой?
— Подумать-то можно, только уж больно она неправдоподобна. Лучше не связывайтесь со мной. Предложите ее кому-нибудь другому. Отправляйтесь в воскресенье в Гайд-парк и, бьюсь об заклад, найдете себе там сторонников. Может, даже начнете движение за реабилитацию Ричарда.
Он весело махнул рукой и вышел, мурлыкая что-то себе под нос, неколебимый в своей правоте.
Боже, смилуйся надо мной, подумал Грант. Если я пойду дальше, то и в самом деле окажусь в роли проповедника в Гайд-парке.
Грант развернул записку Кэррэдайна и прочитал: «Вы хотели знать, пережили ли Ричарда другие престолонаследники. Так же как и принцы, я имею в виду. Не составите ли для меня список наследников, чтобы я мог его проверить? Думаю, это может оказаться важным».
Что ж, если мир в целом устойчив в своих традиционных представлениях и совсем не заинтересован в его исследованиях, подумал Грант, то по крайней мере молодая Америка на его стороне.
Он отложил Мора с его смакованием сцен истерики и необоснованных обвинений, словно написанных для воскресной газеты, и взялся за труд более уравновешенного автора, с тем чтобы составить список возможных конкурентов Ричарда на престол.
Кладя на тумбочку Мора-Мортона, Грант вдруг вспомнил: ведь та скандальная сцена во время заседания Совета в Тауэре, описанная Мортоном, та безумная вспышка Ричарда против «колдовства», которое иссушило его руку, — ведь она была направлена против Джейн Шор.
Контраст между изложенной сценой, бессмысленной и отвратительной, и доброжелательным тоном письма Ричарда об этой женщине, глубоко поразил инспектора.
Боже, помоги мне, снова подумал Грант. Если мне пришлось бы выбирать между человеком, написавшим эту книгу, и человеком, написавшим это письмо, я выбрал бы автора письма, что бы он еще ни натворил.
Мысль о Мортоне заставила Гранта отложить составление списка наследников из рода Йорков. Ему захотелось выяснить, как сложилась в конце концов судьба Джона Мортона. Оказалось, что, использовав свое пребывание у Букингема для организации совместного вудвилловско-ланкастерского заговора (в результате которого Генрих Тюдор приведет из Франции корабли и войска, а Дорсет и все прочие Вудвиллы встретят его со всеми недовольными, которых им только удастся собрать), он сбежал к себе в Или, а оттуда на континент. В Англию он вернулся лишь после того, как Генрих выиграл битву при Босворте и обеспечил себе корону. Затем перед Мортоном открылась дорога в Кентербери к кардинальской шапке и бессмертию — после изобретения «мортоновской вилки», каковую любой школьник только и помнит из всего царствования Генриха VII.
Остаток вечера Грант со спокойной душой копался в исторических сочинениях, собирая воедино наследников.
Недостатка в них не было. Пять детей Эдуарда, сын и дочь Георга. Даже если не принимать их во внимание, первых по причине незаконнорожденности, а вторых — из-за лишения их отца всех прав, то все равно оставался еще сын старшей сестры Ричарда — Елизаветы, Джон де ля Поль, граф Линкольн.
Кроме того, среди членов семьи Грант обнаружил еще одного мальчика, о чьем существовании он не подозревал раньше. Оказалось, что хилый ребенок в Мидлхэме был не единственным сыном Ричарда. У него имелся и внебрачный ребенок, мальчик по имени Джон. Джон Глостер. Мальчик без каких-либо прав, но всеми признанный и живущий в доме Ричарда. В те времена незаконнорожденных принимали без задней мысли. Ввел это в моду Вильгельм Завоеватель. С тех пор завоеватели вовсю пользовались этим, плодя бастардов. Компенсация, наверное.
Грант составил себе небольшую таблицу:
Переписав таблицу для молодого Кэррэдайна, Грант изумился, как могло прийти кому-нибудь в голову, — и в первую очередь Ричарду — что, уничтожив двух сыновей Эдуарда, можно обеспечить спокойное царствование. Ведь наследники просто, как сказал бы Кэррэдайн, кишмя кишели.
Грант впервые сообразил, что убийство мальчиков было бы не просто бесполезно, но и глупо.
Кем-кем, но глупцом-то Ричард Глостер, безусловно, не был.
Грант посмотрел, как Олифант объясняет это явное несоответствие.
«Кажется странным, — писал Олифант, — что Ричард не обнародовал никакого объяснения их смерти».
Более, чем странным: непостижимым.
Если бы Ричард хотел умертвить своих племянников, он наверняка сделал бы это более умело. Мальчики могли умереть, скажем, от лихорадки, и их тела были бы выставлены для обозрения, как это было принято в те времена, чтобы весь народ мог убедиться в их смерти.
Тем не менее Олифант в убийстве не сомневался и считал Ричарда чудовищем. Возможно, когда историку приходится писать о столь обширном периоде как Средние века и Возрождение, у него не остается времени, чтобы остановиться и проанализировать детали. Олифант опирался на Мора, хотя иногда и указывал на несоответствие то здесь, то там; не замечая, впрочем, что эти несоответствия подрывают всю основу излагаемой версии.
Поскольку сочинение Олифанта уже попало в руки к Гранту, он решил заняться им подробнее. Триумфальное шествие по всей Англии после коронации. Оксфорд, Глостер, Вустер, Уорик. За все путешествие ни одного недовольного возгласа. Только хор благословений и благодарений. Радость, что наконец-то всерьез и надолго установилось прочное правительство. Что в конце концов смерть Эдуарда не привела к новой междоусобице.
И все же именно во время этого триумфа, этого единодушного одобрения и всеобщего ликования Ричард (согласно Олифанту, шедшему на поводу у Мора) отправил Тиррела назад в Лондон с приказом покончить с мальчиками, которые обучались в Тауэре. Между 7 и 15 июля. Находясь в полной безопасности, в сердце йоркистской Англии, Ричард замышлял убийство племянников. Крайне неправдоподобно.
Нужно немедленно выяснить, почему, если Тиррел совершил свое кровавое преступление в июле 1485 года, его привлекли к ответу лишь двадцатью годами позже? Где он провел эти годы?
То лето казалось Ричарду весной, полной надежд, которые, однако, так и не оправдались. Осенью ему пришлось встретить вудвиллско-ланкастерское вторжение, которое Мортон подготовил перед тем, как покинуть Британию. Ланкастерской частью заговора Мортон мог гордиться: Ланкастеры прибыли с французским флотом и французской армией. Вудвиллы же смогли обеспечить лишь отдельные небольшие выступления в разрозненных центрах: Гилдфорде, Солсбери, Мейдстоне, Ньюбери, Эксетере и Бреконе. Англичане не хотели ни Генриха Тюдора, которого они не знали, ни Вудвиллов, которых они знали слишком хорошо. Даже английская погода не хотела их принимать. И надежда Дорсета увидеть свою сводную сестру Елизавету на английском троне как жену Генриха Тюдора канула с бурными водами вышедшей из берегов реки Северн. Генрих пытался высадиться на Западе, но жители Девона и Корнуолла встретили его с оружием в руках. Тогда он повернул назад во Францию дожидаться более удачного дня. А Дорсет присоединился ко все возрастающей толпе бежавших из Англии Вудвиллов, болтавшихся при французском дворе.
Итак, планы Мортона захлебнулись в осеннем половодье и английском безразличии, и Ричард мог пока царствовать спокойно; но весна принесла ему безутешное горе. Смерть сына.
«Уверяют, что король проявлял признаки глубочайшей скорби; он был чудовищем, но не лишенным отцовских чувств», — писал Олифант.
То же можно сказать и о его супружеских чувствах. О таких же признаках глубокой печали сообщается и годом позже, когда умерла Анна.
К тому же Ричарду приходилось готовиться к возможному повторению попытки неудавшегося вторжения, поддерживать Англию в состоянии боевой готовности и беспокоиться за быстро пустеющую из-за этого казну.
Ричард сделал все добрые дела, какие только мог. Он дал свое имя образцовому парламенту. Он, наконец, заключил мир с Шотландией и устроил брак между своей племянницей и сыном Иакова III. Он изо всех сил старался достичь мира с Францией, но тщетно. При французском дворе находился Генрих Тюдор, на которого французы делали ставку. Его новая высадка в Англии была лишь вопросом времени.
Грант внезапно вспомнил о леди Стенли, ярой стороннице Ланкастеров и матери Генриха. Какую роль она играла в том осеннем вторжении, которое положило конец спокойствию Ричарда?
Инспектор перелистал страницы увесистого труда. Леди Стенли была признана виновной в изменнической переписке со своим сыном.
Но Ричард вновь, на собственную голову, проявил чрезмерную снисходительность. Владения леди Стенли были конфискованы, но переданы ее же мужу. Как и сама леди Стенли. Под надзор. Грустная шутка заключалась в том, что Стенли почти наверняка знал о готовящемся вторжении не хуже жены.
Да, поступки Ричарда шли вразрез с его устоявшейся репутацией чудовища.
Когда Грант засыпал, его внутренний голос произнес: «Если мальчиков убили в июле, а вудвиллско-ланкастерское вторжение случилось в октябре, почему соперники Ричарда не воспользовались убийством принцев для привлечения к себе сторонников?..»
Вторжение, разумеется, начали планировать задолго до предполагаемого убийства; это была серьезная военная операция с участием пятнадцати кораблей и пяти тысяч наемников, требовавшая продолжительной подготовки. Но к октябрю слухи о злодеянии Ричарда — если они вообще имели место — должны были широко распространиться. Почему же его противники не трубили о преступлении по всей Англии, этим самым собирая людей под свои знамена?