15
— Вы забыли спросить про одну личность, — сказал Кэррэдайн, врываясь в палату, словно весенний ветер, счастливый и радостный.
— Привет! Кого это я позабыл?
— Стиллингтона.
— А ведь правда! Достопочтенный епископ Батский!.. Если Генриху так не нравился «Титулус региус», как свидетельство правоты Ричарда и незаконнорожденности его собственной жены, ему еще больше должны были быть ненавистны стоявшие за ним люди. Что же произошло со стариной Стиллингтоном? Он тоже пал жертвой юридически оправданного убийства?
— Да. Старик не хотел играть.
— Играть? Во что?
— В любимую игру Генриха. Он вышел из нее. Либо он был стреляным воробьем, либо же таким наивным, что вообще не заметил ловушки. Я полагаю, что он был таким простаком, что никакой провокатор не мог его спровоцировать на что-нибудь серьезное. И Генрих обвинил его по мелочи, осудил и забыл освободить. Стиллингтон так и не вернулся домой…
— Что-то вы сегодня разошлись. Садитесь и успокойтесь. Неужели нам, наконец, повезло? Или я ошибаюсь?
— Повезло — не то слово! Случилось нечто прекрасное, невообразимо прекрасное!..
— Нашли тот разрыв в цепи, который мы искали?
— Да, нашел, но он случился позже, чем мы думали. В первые месяцы все шло своим чередом, как и можно было предполагать. Генрих одержал верх, ни словом не упоминая о мальчиках, обустроился и женился на их сестре. Парламентским актом превратил сторонников Ричарда в изменников, подтасовав всего только одну дату. Это принесло ему кучу конфискованных поместий. Между прочим, кройландский монах был совершенно возмущен этим деянием Генриха. «Боже, — писал он, — на кого опереться королю в день битвы, если его сторонников в случае поражения могут лишить жизни, состояния и наследственных прав?!.»
— Генрих не полагался на своих соотечественников.
— Да. Он понимал, что англичане раньше или позже докопаются до истины. Однако в начале правления Генриха все шло именно так, как и можно было бы предположить. Он одержал победу в августе 1485 года и женился на Елизавете в январе следующего года. Первый ребенок родился у Елизаветы в сентябре 1486 года в Винчестере, и при родах и крещении присутствовала ее мать. Затем осенью она вернулась в Лондон — я имею в виду вдовствующую королеву. А в феврале — примечаете — ее до конца дней заточили в монастырь.
— Елизавету Вудвилл?! — воскликнул Грант, пораженный услышанным. Такого он ожидал меньше всего.
— Да. Елизавету Вудвилл. Мать принцев и жены самого Генриха.
— А вдруг она отправилась в монастырь добровольно? — спросил Грант после некоторого раздумья. — Не столь уж необычный поступок для знатных дам, утомленных придворной жизнью. Знаете, жизнь в монастыре не была такой уж тяжелой. Для богатых по крайней мере…
— Генрих отнял все, чем она владела, и сослал ее в монастырь в Бермондси. Это, кстати, вызвало тогда немалую шумиху.
— И неудивительно. Кстати, как он это объяснил?
— Тем, что она благоволила Ричарду.
— Вы это серьезно?
— Вполне.
— Это официальное объяснение?
— Нет. Такова версия любимого летописца Генриха.
— Полидора Вергилия?
— Да. В указе Совета, который приговорил ее к заточению, говорилось: «По различным причинам».
— Вы цитируете? — не веря своим ушам, спросил Грант.
— Да, слово в слово. Так и сказано: «По различным причинам».
На мгновение Грант опешил.
— М-да, он был не мастак выносить вердикты. Я бы на его месте придумал полдюжины куда почище.
— Либо он не желал напрягаться, либо считал, что вокруг только доверчивые идиоты. Обратите внимание, доброе отношение Елизаветы к Ричарду не тревожило его все восемнадцать месяцев с тех пор, как он занял трон. Видно, до поры до времени все шло гладко. Он даже делал ей подарки — поместья и все такое прочее.
— Но какова была истинная причина? Ваши предположения?
— Я подметил маленькую деталь, которая может вам кое-что подсказать. Меня лично она натолкнула на одну идею.
— Говорите.
— В июне того года…
— Которого?
— 1486, первого года замужества Елизаветы. В январе она вышла замуж за Генриха и в сентябре родила принца Артура, а ее мать суетилась вокруг нее.
— Ну и что?
— В июне того же года сэр Джеймс Тиррел получил общее прощение. А точнее, 16 июня.
— Но в то время это ничего не значило, скажу я вам. Довольно обычная процедура. Особенно по завершении службы. Или при назначении на новую должность.
— Знаю. В первом прощении не было ничего удивительного.
— В первом прощении? А что — было и второе?
— Да. Второе прощение сэра Джеймса последовало ровно через месяц после первого. А точнее, 16 июля 1486 года.
— Так, так… Это и впрямь удивительно.
— Во всяком случае, весьма необычно. Я спрашивал у одного старичка историка — он обычно сидит рядом со мной в библиотеке Британского музея и всегда готов помочь — так вот, он говорит, что ему никогда не встречалось такое двойное прощение. Очень удивился, когда я показал ему записи о двух прощениях в «Воспоминаниях о Генрихе VII».
— 16 июня Тиррел получил прощение, — задумчиво произнес Грант. — 16 июля он получает повторное прощение. В ноябре или около того мать мальчиков возвращается в город. А в феврале ее приговаривают к пожизненному заключению.
— Это наводит вас на размышления?
— Конечно.
— Вы думаете, что виновником тому был Тиррел?
— Возможно. Не правда ли, весьма примечательно, что стоит нам обнаружить нарушение нормального хода событий, как Тиррел — тут как тут. Причем с очередной необъяснимой переменой в судьбе. Когда возникли слухи об исчезновении мальчиков? Я имею в виду — когда об этом заговорили в открытую?
— Кажется, в самом начале царствования Генриха.
— Да, сходится… Вот что может объяснить то, что озадачивало нас в начале изысканий.
— Что вы имеете в виду?
— Этим может объясняться отсутствие шумихи по поводу исчезновения мальчиков. Это было загадкой даже для тех, кто считал, что в случившемся повинен Ричард. В самом деле, у Ричарда тогда было полно противников, а он оставил их всех на свободе и позволил разъехаться по стране и плести заговоры. В случае исчезновения мальчиков ему пришлось бы иметь дело со всей вудвиллско-ланкастерской кликой. Генрих в отличие от Ричарда не церемонился с оппозиционерами. Все его противники быстрехонько очутились за решеткой. Единственную потенциальную угрозу представляла для него теща, но в тот миг, когда она могла проявить излишнее любопытство, изолировали и ее.
— А вы не считаете, что она могла что-нибудь натворить, когда поняла, что от нее скрывают известия о детях?
— Возможно, что она так и не узнала об их исчезновении. Генрих мог просто заявить: «Я не хочу, чтобы вы их видели. Такова моя воля. Вы оказываете на них дурное влияние».
— Может быть… Ему даже не нужно было выжидать, покуда она начнет подозревать недоброе. Он мог решить все одним ходом. «Вы дурная женщина и дурная мать; я отправляю вас в монастырь, дабы спасти ваших детей от скверны вашего присутствия».
— Да, вы правы. Что до остальных англичан, то он был в безопасности. После счастливой мысли обвинить сторонников Ричарда в «измене», никто не смел и голову высунуть и уж тем более любопытствовать о судьбе принцев. Где гарантия, что Генрих не обвинит их в чем-нибудь задним числом, чтобы отправить в заточение и прибрать к рукам их поместья?!. Нет, то было неподходящее время проявлять излишнее любопытство.
— При том, что мальчики находились в Тауэре, вы это имеете в виду?
— Да, при том, что мальчики жили в Тауэре, под надзором людей Генриха. О Генрихе не скажешь, что он обладал терпимостью Ричарда. Он и мысли не допускал о возможности союза Йорков и Ланкастеров. В Тауэре, конечно же, были только люди Генриха.
— Похоже, вы правы. Знаете ли вы, что Генрих был первым английским королем, который завел личную охрану?.. Вот бы узнать, что он рассказывал жене о ее братьях?
— В самом деле. Возможно даже, что он говорил ей правду.
— Генрих?! Никогда! Что вы, мистер Грант, Генриху стоило бы душевной борьбы признать, что дважды два четыре. Уверяю вас, он был сущим крабом: к любой цели всегда подбирался бочком.
— А вдруг он был садист? Ведь Елизавета ничего не могла поделать, даже если бы захотела. Впрочем, вряд ли она хотела. Она только что произвела на свет наследника английского престола и была готова дать жизнь второму. У нее просто не было свободного времени на серьезные интриги, особенно такие, которые могли закончиться для нее плачевно.
— Нет, Генрих не был садистом, — печально произнес молодой Кэррэдайн, словно сожалея, что был вынужден признать отсутствие у Генриха хотя бы этого порока. — Скорее наоборот. Он вовсе не получал удовольствия от убийства. Он должен был привыкнуть к мысли об убийстве, облачить его в законное одеяние. Если вы думаете, что Генрих наслаждался, в постели описывая Елизавете, что сотворил с ее братьями, то вы заблуждаетесь…
— Возможно, — согласился Грант и примолк, продолжая размышлять о Генрихе. — Сейчас я подбирал для Генриха подходящее определение, — проговорил он наконец. — Ничтожный. Да, да. Он был ничтожеством. Все его поступки были поступками ничтожества.
— Пожалуй, верно, — задумчиво произнес Кэррэдайн. — Доктору Гэйрднеру в случае с Генрихом не составило бы никакого труда увязать поступки персонажа с его характером. Кстати, как продвигается знакомство с книгой?
— На редкость занимательное чтиво! Только порой мне кажется, что почтенный доктор мог бы зарабатывать себе на жизнь как преступник.
— Что, надувает читателя?
— Напротив, не надувает. Честен, как бойскаут. Просто, сказав Б, не может додуматься до В.
— Продолжайте…
— От А к Б логически перейти может любой — даже ребенок. И большинство взрослых могут продолжить связь от Б к В. Большинство, но не все. Например, многие преступники. Вы мне не поверите — это такое разочарование после популярного представления о преступнике как о незаурядной и хитроумной личности, — но преступный ум в принципе глуп. Даже не представляете насколько! Надо поработать с преступниками, чтобы убедиться в отсутствии у большинства из них способности логически мыслить. Они подходят к Б, но сделать скачок дальше к В не могут… Кстати, вы начали писать свою книгу?
— Ну… только самое начало. Во всяком случае, я уже знаю, какой она должна быть. Я имею в виду форму. Надеюсь, вы не станете возражать…
— А почему я должен возражать?
— Я хочу написать ее, изложив по порядку, как все случилось в действительности… Как я пришел сюда и как по чистой случайности мы занялись Ричардом, даже не предполагая, куда это нас заведет. Как мы придерживались только реальных фактов, не обращая внимания на то, что кто-то сочинял задним числом, и как мы искали нарушения в цепи событий, которые навели бы нас на след истины, словно пузырьки воздуха, подымающиеся на поверхность от ныряльщика, и все такое…
— Отличный замысел.
— Правда?
— Конечно.
— Тогда все в порядке. Спасибо В качестве гарнира я приведу кое-какие исследования о Генрихе. Хотел бы я сравнить жизнеописания Генриха и Ричарда на основе их подлинных дел, чтобы люди само могли прочесть и сопоставить их. Знаете ли вы, что это Генрих учредил Звездную палату?
— Неужели? Я и позабыл об этом. «Мортонова вилка» и «Звездная палата»… Классические примеры финансового вымогательства и судебного произвола. Вам не составит труда изобразить две совершенно разных личности. «Вилка Мортона» и «Звездная палата» у Генриха лежат на разных чашах весов с введенными Ричардом правами на освобождение под залог и гарантиями против оказания давления на присяжных.
— Так это парламент Ричарда одобрил? Боже, сколько же мне предстоит прочесть! Атланта уже не разговаривает со мной. А вас она просто возненавидела. Говорит, что от меня для девушки столько же пользы, как от прошлогоднего журнала мод. Но, честное слово, мистер Грант, это самое увлекательное событие в моей жизни. Точнее — самое важное. Увлекательнее Атланты ничего быть не может. Вы меня понимаете?
— Прекрасно понимаю. Наконец-то вы нашли нечто такое, чем стоит заняться.
— Вот именно. Я нашел нечто такое, чем стоит заняться. Это замечательно. Я приехал сюда, чтобы не расставаться с Атлантой, под предлогом научных исследований, которые мне даром не нужны, разве лишь для того, чтобы утихомирить родителя, и вдруг…. Вас это не вгоняет в трепет? — Он испытующе посмотрел на Гранта. — Вы совершенно уверены, мистер Грант, что не хотите написать эту книгу сами?
— Я никогда не буду писать книг, — отрезал Грант. — Даже таких, как «Двадцать лет в Скотленд Ярде».
— Как? Вы против мемуаров?
— Конечно! По-моему, и без того слишком много понаписано.
— Но такую книгу просто необходимо написать! — горячо воскликнул Кэррэдайн, слегка задетый.
— Бесспорно. Эту написать надо. Да, забыл спросить вас: как скоро после своего двойного прощения Тиррел получил назначение во Францию? И как скоро после предполагаемой услуги, оказанной им Генриху в июле 1486 года, он стал комендантом замка Гисне?
На лице Кэррэдайна появилось лукавое выражение.
— Долго же мне пришлось ждать этого вопроса, — улыбнулся он. — Думал уже, что придется самому выложить вам всю подноготную перед уходом, если не спросите. А ответ таков: почти сразу же.
— Так… Еще один подходящий камешек в мозаике. Интересно, было ли это место коменданта просто вакантно, или же Тиррела отправили во Францию специально по указанию Генриха, который хотел, чтобы Тиррел находился подальше от Англии.
— Готов держать пари, что все было наоборот: это сам Тиррел хотел оказаться подальше от Англии. Если бы я был подданным Генриха VII, я бы безусловно хотел, чтобы он правил мной издалека. Особенно если бы мне довелось выполнить тайное поручение Генриха, который мог и не пожелать, чтобы я дожил до преклонного возраста.
— Да, вероятно, вы правы. Он не только отправился за границу, но и остался там, как мы уже выяснили. Любопытно.
— Он был не одинок. За границей оставался и Джон Дайтон. Я не смог установить личности тех людей, что могли играть ту или иную роль в убийстве принцев. Письменные свидетельства времен Тюдоров весьма противоречивы. Придворный летописец Генриха — Полидор Вергилий — утверждает, что убийство произошло, когда Ричард находился в Йорке. Согласно святому Мору, это случилось еще раньше, когда Ричард был в Уорике. И действующие лица в каждом таком сообщении меняются. Не знаю, например, кто такой Уилл Слейтер или Майлс Форест. Но Джон Дайтон и впрямь существовал. Графтон пишет, что он долгое время проживал в Кале, «презираемый всеми», и умер там в полной нищете.
— Если Дайтон так нуждался, не похоже, чтобы он служил Генриху. Кем он был?
— Ну, если это тот самый Джон Дайтон, то уж он, во всяком случае, не нуждался. Он был священником и жил совсем неплохо за счет своей синекуры. 2 мая 1487 года Генрих даровал некоему Джону Дайтону все доходы с Фулбека — это в Линкольншире, неподалеку от Грантэма.
— Так, так… — протянул Грант. — В 1487 году. И он тоже живет за границей и не бедствует…
— Угу. Очень мило, не правда ли?
— Превосходно. А кто-нибудь объясняет, почему этого самого Дайтона не притащили за загривок домой, чтобы повесить за цареубийство?
— Нет, никто… Кажется, никто из пишущих о Тюдорах историков не способен перейти от «Б» к «В».
— Вижу, вы начали усваивать мои уроки, — рассмеялся Грант.
— Еще бы. Ведь сейчас я изучаю не только историю, но и методы Скотленд-Ярда… Ну, на сегодня, кажется, все. А в следующий раз, если будете хорошо себя чувствовать, я прочитаю вам две первые главы из своей книги. — Кэррэдайн помолчал и спросил: — Вы не против, мистер Грант, если я посвящу книгу вам?
— Мне кажется, лучше бы посвятить ее Кэррэдайну Третьему, — пошутил Грант.
Но младший Кэррэдайн, очевидно, относился к этому вопросу серьезно.
— Я не собираюсь использовать посвящение, чтобы подлизаться, — твердо заявил он.
— Ну что вы, — поспешил исправиться Грант. — Просто из уважения…
— Не будь вас, я бы никогда не взялся за это дело, мистер Грант, — оказал юноша, стоя посередине палаты, одновременно серьезный, взволнованный и даже величественный в пальто с развевающимися длинными полами. — Я хотел бы выразить вам в посвящении всю признательность…
— Я буду рад, конечно, — пробормотал Грант. Царственная фигура в центре палаты вновь приобрела мальчишеские очертания, неловкий миг прошел. В итоге Кэррэдайн ушел из больницы не только таким же радостным и оживленным, как и пришел, но и окрыленным и напыжившимся от гордости.
А Грант еще раз перебрал в уме новые факты, мысленно разложил их по полочкам на противоположной стене и принялся за работу.