Глава II.
ТРАДИЦИОННАЯ ВЛАСТЬ: КОРОЛЕВСТВА И ИМПЕРИИ
1. География королевств
Над сеньориями, родственными кланами, деревенскими коммунами, дружинами вассалов и просто вассалами возвышались в феодальной Европе разнообразные институты власти; на протяжении достаточно долгого времени их деятельность была, прямо скажем, мало эффективной, но роль и задачи оставались неизменными: поддерживать по мере возможности основы порядка и объединять это дробное общество. Главной властью или претендующей быть таковой была королевская или императорская, опирающаяся на идущую из глубокой древности традицию. Ниже располагались новые власти, не обладающие таким древним прошлым: герцоги, владевшие обширными территориями, бароны, владельцы замков. Мы начнем наше исследование с института, у которого наиболее долгая история.
После распада Римской империи на Западе образовались многочисленные королевства, управляемые германскими династиями. От этих «варварских королевств» по более или менее прямой линии наследования и произошли почти все королевства феодальной Европы. Четкая преемственность прослеживается в англосаксонской Англии, которая к IX веку была разделена на пять или шесть королевств — число их, правда, уменьшилось, — законных наследников тех государств, которые были когда-то основаны завоевателями. Мы уже знаем, что скандинавы в конечном счете удержались только в одном Уэссексе, расширив его за счет захвата соседних территорий. Правитель Уэссекса в X веке уже привычно именует себя «королем всей Британии», или, что встречалось гораздо чаще и на протяжении гораздо более долгого времени, «королем англов» или «королем англичан». За границами этого «королевства англов» во времена нормандского завоевания существовали поселения кельтов. Среди множества мелких княжеств были вкраплены деревеньки бретонцев из страны Галлии. На севере клан вождей-скоттов, то есть ирландцев, подчинил себе как кельтские племена, живущие в гористой местности, так и германские или германизированные. Что ни год прибавляя к своим владениям по кусочку земли, они создали в конце концов обширное королевство, которое будет называться национальным именем завоевателей: «Шотландия».
На Иберийском полуострове несколько благородных готов, во время мусульманского завоевания нашедших убежище в Астурии, выбрали себе там короля, основав королевство. Наследники основателя не раз делили между собой свое владение, увеличили свои владения во время Реконкисты и к началу X века перенесли столицу в Леон, город на равнине, находящейся к югу от гор. На протяжении того же X века военное командование, расположившееся восточнее, в Кастилии и зависящее поначалу от Астуро-Леонского королевства, отделилось от него, и его глава в 1036 году объявил себя королем. Спустя еще сто лет такого же рода раскол на западе породит Португалию. Тем временем баски центральных Пиренеев, известные под названием наваррцы, живут обособленно в своих долинах. Где-то в конце 900 годов и у них возникает королевство, в 1037 году от него отделится крошечная монархия, которую назовут по реке, омывающей ее территорию, «Арагон». Севернее низовий Эбра франки образуют марку, она получит название графство Барселонское и вплоть до царствования Людовика Святого будет считаться феодом французского короля. Из этих королевств с подвижными из-за постоянных разделов, брачных контрактов и завоеваний границами сложится со временем Испания.
На севере от Пиренеев одно из варварских королевств, а именно королевство франков, очень разрослось благодаря усилиям Каролингов. Смещение Карла Толстого в ноябре 887 года, за которым 13 января следующего года последовала его смерть, стало свидетельством того, что последняя попытка сохранить единство территории этого обширного государства потерпела крах. Новый король восточной части Арнульф вовсе не из прихоти или каприза не спешил принять предложение епископа Реймсского царствовать и над западной частью. Наследие Карла Великого оказалось его преемникам не по силам. Произошел раздел, и примерно в тех же самых границах, что и первый, Верденский, в 843 году. Королевство Людовика Немецкого, состоявшее когда-то из трех объединенных диоцезов на левом берегу Рейна — Майнца, Вормса и Шпайера — и обширных немецких областей восточнее реки, когда-то подчиненных двум франкским династиям, было восстановлено в 888 году в пользу единственно выжившего потомка Арнульфа Каринтнйского. Это и было «Восточной Францией», Восточно-Франкским королевством, которое мы, невзирая на анахронизм, уже можем без опаски называть Германией.
В Западно-Франкском королевстве Карла Лысого, которое и стало собственно Францией, почти что одновременно были провозглашены королями два крупных сеньора: герцог Сполето, происходивший из франкского семейства, Ги, и маркграф Нейстрии, вполне возможно, саксонец по происхождению, Эд. В распоряжении второго было гораздо больше служащих ему, он прославил себя войнами против норманнов, и без труда взял верх над герцогом. Границы нового государства были почти что теми же, что и после Верденского договора. Следуя поначалу по границам графств, государственная граница неоднократно пересекала Шельду, затем подходила к нижнему течению Мааса, там, где он сливается с Семуа, и далее следовала в нескольких лье от этой реки по ее левому берегу. Затем граница подходила к реке Соне чуть ниже Пор-сюр-Сон и далее следовала по Соне, удалившись от нее на восток только возле Шалона. Южнее Макона граница сдвигается от Соны-Роны, оставляя в ведении соседа все графства, расположенные на западном берегу этих рек, и вновь идет по реке уже в дельте до самого моря вместе с малой Роной.
Между государствами Людовика Немецкого и Карла Лысого оставалась полоса, начинающаяся от северных Альп и тянущаяся по итальянскому полуострову до Рима, в 843 году бывшая государством Лотаря. Потомков по мужской линии этот государь не оставил, и его наследие в конечном счете отошло Восточно-Франкскому королевству. Но происходило это постепенно.
Наследником старинного Лангобардского государства стало Итальянское королевство, занимающее север и центр полуострова, кроме Венеции, относящейся к Византии. Судьба этого королевства будет необыкновенно бурной. Множество семейств оспаривали право царствовать в нем: герцоги Сполето, жившие на юге, и жившие на севере хозяева альпийских ущелий, откуда так легко и соблазнительно было обрушиваться на равнины, — маркизы Фриуля и Ивре; короли Бургундии, которые контролировали проходы через Альпы, короли или графы Прованса, герцоги Баварии. Многих из этих претендентов папа помазанием превратил в императоров, так как после первого раздела империи при Людовике Благочестивом владение Италией предполагало покровительство Риму и римской церкви, а значит, как необходимое условие обладание самым высшим и древним титулом. Претендовали на Италию и другие близкие соседи оставленного без правителя государства, а именно государи Восточно-Франкского королевства. Королей Западно-Франкского королевства от притязаний на Италию и имперских амбиций уберегало расстояние, которое их разделяло. В 894 и 896 годах Арнульф, гордый своим происхождением от Каролингов, добрался до Италии и заставил признать себя королем, а затем был помазан в императоры. В 951 году один из его преемников, Отгон I, саксонец по происхождению, чей дед, вполне возможно, сопровождал Арнульфа в походах через Альпы, последовал по проторенной дороге. Он был провозглашен королем лангобардов в старинной столице Павин и вернулся в эту страну лишь десять лет спустя. На этот раз он позаботился о том, чтобы его итальянские подданные стали более послушными, и дошел до Рима, где с благословения папы стал «августейшим императором» (2 февраля 962 года). С этих пор законными правителями Италии вплоть до новейших времен — за исключением коротких кризисных периодов — будут немецкие государи. В 888 году необыкновенно могущественный человек, баварец по происхождению, а по имени Рудольф Вельф стал во главе крупного военного правительства, которое создали Каролингн в предыдущий период на территории между Юрой и Альпами, именуя ее Трансъюранским герцогством: позиция чрезвычайно важная, так как именно этот правитель контролировал несколько главных внутренних проходов империи. Рудольф тоже надеялся выловить в мутной воде корону и ради нее выбрал себе эту как бы «нейтральную полосу», располагавшуюся между западными и восточными «франками», которую впоследствии будут совершенно справедливо называть «лежащая между двух». То, что его коронация произойдет в Туле, достаточно явственно свидетельствует о характере его притязаний. Однако он оказался слишком далеко от своего герцогства, и ему недостало преданных людей. Разбитый Арнульфом, он сохранит королевский титул и удовольствуется тем, что присоединит к своему герцогству большую часть церковной провинции с центром в Безансоне.
Севернее безансонской провинции достаточно большая часть наследства Лотаря оставалась вакантной. Эту область, не имевшую собственного географического названия, стали называть именем князя, который был сыном Лотаря, носил такое же имя и какое-то время правил там, а именно Лотарингия: эта обширная территория с запада граничила с Францией по той линии, о которой говорилось выше, на востоке ее граница шла по Рейну, отклонившись лишь однажды на 200 километров, с тем чтобы отдать Восточно-Франкскому королевству принадлежащие ему три диоцеза на левом берегу. На земле Лотарингии находились крупные аббатства, богатые епископства, здесь протекали реки, по которым ходили купеческие корабли, но кроме своих богатств Лотарингия пользовалась особым почетом, будучи колыбелью дома Каролингов и центром когда-то великой империи. Память о династии законных королей была, очевидно, настолько жива в этих местах, что помешала возникнуть какой-нибудь новой местной династии. Но поскольку и здесь хватало своих честолюбцев, им пришлось ограничиться тем, что они сталкивали между собой две пограничные с ними монархии. Поначалу Лотарингия подчинилась Арнульфу, который в 888 году был единственным коронованным потомком Карла Великого, но когда Арнульф посадил в Лотарингии королем одного из своих незаконнорожденных сыновей, ее жители стали проявлять непокорность; после 911 года линия Каролингов в Германии окончательно угасла, и власть в этой области стали оспаривать между собой соседние герцоги. Несмотря на то, что в жилах последующих государей Восточно-Франкского королевства уже не текла кровь Каролингов, они считали себя законными преемниками Арнульфа. Что же касается государей Западно-Франкского королевства, то в случаях, когда они были Каролингами, а было это с 898 по 923 год и с 936 по 987, то могли ли они не пытаться отвоевать наследие предков, располагавшееся на Маасе и Рейне? Вместе с тем Германия была гораздо сильнее Франции, и, когда с 987 года Капетинги заняли во Франции место старой династии, они уже не преследовали целей, чуждых их семейной традиции, не имея к тому же поддержки в готовых служить им людях на местах. На долгие века, а частично и навсегда, Лотарингия, если брать ее северо-восточную часть — Ахен, Кельн, Трир, Кобленц — вошла в состав Германии.
Провинции, окружающие Трансъюранское герцогство — Лионская, Венская, Прованс, альпийские диоцезы оставались на протяжении двух лет вообще без короля. Вместе с тем там сохранялась память о нем и люди, верные некоему честолюбцу по имени Бозон, который, несмотря на законность власти Каролингов, сумел в 887 году создать там независимое королевство. Его сыну Людовику, потомку к тому же, благодаря своей матери, императора Лотаря, удалось законно короноваться в Валенсии в конце 890 года. Но созданное этим семейством королевство не было самоценным. И Людовик, которому в 905 году выкололи глаза в Вероне, и его родственник Гуго Арльский, который на протяжении многих лет после случившейся трагедии правил от имени слепого, рассматривали эти земли, лежащие между Роной и горами, только как исходный пункт для соблазнительного завоевания Италии. В 928 году Людовик умер, и Гуго был провозглашен королем Лангобардского королевства, однако он более или менее добровольно позволил Вельфам распространить свое влияние почти до самого моря. Так что примерно с середины X века королевство Бургундия — так обычно называли государство, основанное Рудольфом, — простиралось от Базеля до Средиземноморья. И примерно с того же времени эти слабые, плохо защищенные королевства стали объектами притязаний со стороны немецких государей. В конце концов, после многочисленных уловок и хитросплетений последний в своем роду Вельф не без неприязни признал своим преемником немецкого государя, умер он в 1032 году. Однако Бургундия, которую с XIII века начинают именовать Арльским королевством, уподобилась не Лотарингии, ставшей частью старинного Восточно-Франкского королевства, а Италии, сохранив определенную самостоятельность. Так что в этом случае можно говорить о союзе трех разных королевств, собранных под единым управлением.
Таким образом, в феодальную эпоху уже закладываются основные контуры политической карты Европы, проблемы раздела ее доживут и до наших дней, и мы будем проливать из-за них то потоки чернил, то потоки крови. Но, наверное, самое интересное и удивительное в намечающейся карте европейских государств то, что при крайней подвижности их границ число их остается на удивление стабильным. Если в древней империи Каролингов то и дело появлялись новые княжества и правители и точно так же быстро исчезали, в новых условиях ни один из местных «тиранов», после Людовика Слепого и Рудольфа, не отваживался присвоить себе титул короля, не отваживался и ущемить в правах подданного короля или его вассала. Это было наиболее красноречивым свидетельством того, что традиция королевской власти, гораздо более древняя, нежели феодализм, была жива по-прежнему. Более того, королевская власть надолго переживет феодализм.
2. Природа королевской власти и ее традиции
Короли древней Германии обычно считали, что ведут свое происхождение от богов. По выражению Иорнанда, они и сами были похожи на «асов или полубогов», так как по наследству им передавалась та мистическая благодать, благодаря которой их народы во время войны могли рассчитывать на победу, а во время мира на плодородие полей. Римские императоры также были окружены ореолом божественности. Благодаря этому двойному наследию, из которых главным было, конечно, первое, королевская власть в феодальный период по-прежнему воспринималась как священная. Способствовало этому и христианство, позаимствовав из Библии древнееврейский или древнесирийский обряд восшествия на престол. В государствах, ставших преемниками империи Каролингов, в Англии и в Астурии короли при коронации получали из рук прелатов не одни только традиционные символы их нового достоинства, главным из которых была корона; этой короной они отныне должны были украшать себя во время больших торжеств и торжественных судов, которые так и именовались «коронные суды», как значится в одной из хартий Людовика VI Французского{297}. Кроме этого, епископ, новый Самуил, умащал новых Давидов, касаясь различных частей тела, освященным маслом; благодаря этому обряду в католическом богослужении человек или предмет переходил из профанной области в сакральную. Правда, нужно сказать, что этот обряд” был по своим последствиям обоюдоострым. «Тот, кто благословляет, выше того, кто получает благословение», — говорил святой Павел. Не следовало ли из того, что помазание короля осуществляло духовное лицо, главенство духовной власти над светской? Именно такого мнения придерживалось большинство церковных писателей. Осознание опасности, какой чреват этот обряд, объясняет отказ первых государей Восточно-Франкского королевства от церемонии помазания. Однако их преемники очень скоро в этом раскаялись. Могли ли они оставить своим западным соперникам привилегию обладать престижной харизмой? Церковная церемония вручения символов власти — кольца, меча, знамени, короны — правда, значительно позже, — воспроизводилась и во многих других герцогствах: Аквитании, Нормандии, Бургундии, Бретани. Однако характерно, что ни один феодал, каким бы могущественным он ни был, никогда не осмеливался простереть свои притязания на священнодействие, то есть на помазание елеем. «Помазанников Божиих» мы встречаем только среди духовных лиц и королей.
Печать сверхъестественного существа, лежавшая на королях, — помазание подтверждало ее наличие, а вовсе не было причиной ее появления, — остро ощущалась средневековыми людьми, привыкшими постоянно замечать вмешательство небесных сил в свою обыденную жизнь. И конечно, священная царственность королей была в глазах обычных людей чем-то совершенно иным, нежели благодать, какой обладали католические священники. Возможности священников были определены раз и навсегда: только они и никто другой могли обращать вино и хлеб в тело и кровь Христову. Короли не получали силы вершить таинства и не являлись, в прямом смысле слова, пастырями. Но не были они при этом и мирянами. Очень трудно выразить суть представления, если эта суть не подвластна логике. Но мы дадим о ней хотя бы приблизительное понятие, сказав, что короли, не будучи облаченными священным саном, «способствовали», по выражению одного писателя XI века, священнодействию. Отсюда и вытекало важное следствие: когда короли пытались управлять церковью, они управляли ею в качестве своеобразных «церковников», и именно так смотрели на их действия окружающие. Во всяком случае, миряне. В церковной среде это мнение царствовало не безраздельно. В XI веке грегорианцы прозорливо и бескомпромиссно ополчатся на него, настаивая на различии временного телесного и вневременного духовного. В различении этих категорий Руссо и Ренан приучили нас видеть главное новшество христианства. Но грегорианцы не столько различали эти две категории, сколько стремились поставить «господина над телами» ниже «господина над душами»: «луна есть только отражение солнца, источника всяческого света». Нельзя сказать, чтобы они преуспели в своих усилиях. Должен был пройти не один век, прежде чем короли стали в глазах своих подданных обычными смертными.
В глазах простых людей сакральность особы короля не сводилась к абстрактному праву управлять церковью, вокруг понятия «король» и вокруг самих королей роились всевозможные легенды и мистические верования. Священный ореол вокруг королей засиял с особой яркостью, когда королевская власть укрепилась, то есть в XII и XIII веках. Но зародились эти легенды еще на заре эпохи феодализма. С конца IX века архиепископы Реймса утверждали, что хранят сосуд с чудодейственным елеем, который принесла Хлодвигу голубка прямо с небес; эта легенда позволяла реймсским прелатам, с одной стороны, сохранять за собой монополию на помазание королей, а с другой, позволяла королям верить и говорить, что их благословило само небо. Французские короли, — начиная, по крайней мере, с Филиппа I, а может быть, и Роберта Благочестивого, — английские короли, начиная с Генриха I, обладали, по свидетельству современников, даром исцелять некоторые болезни наложением рук. Когда в 1081 году император Генрих IV — кстати, отлученный от церкви, — проезжал по Тоскане, крестьяне сбегались к дороге, стараясь коснуться его одежды, уверенные, что это прикосновение обеспечит им хороший урожай{298}.
Но не противоречит ли зачастую непочтительное отношение к власти государя тому образу священной особы, которая только что была нарисована? Поставить вопрос так значит поставить его некорректно. Исследуем проблему более детально: действительно, феодалы часто не повиновались королям, воевали с ними, сгоняли с трона и даже держали в заточении, таких примеров можно привести бесчисленное множество. Но за тот период, которым мы занимаемся, я могу назвать только трех королей, которые погибли насильственной смертью от руки своих подданных (я не беру случайных смертей): в Англии Эдуард Мученик, жертва дворцового переворота, осуществленного в пользу его собственного брата; во Франции Роберт I, незаконно присвоивший власть и убитый в бою сторонником законного короля; в Италии, отличающейся бесконечными династическими войнами, Беренгард I. По сравнению с гекатомбами исламского Востока, по сравнению с убитыми вассалами разных государей Запада, принимая во внимание нравы, царящие в это жестокое время, надо признать, что число это минимально.
Представление о короле, как о священной фигуре, исполненной особых сил, сочетающей в себе как религиозное отношение, так и магически-мистическое, было по сути определением социально-политической роли королей, они были «вождями народа», thiudans, пользуясь старинным германским словом. Среди изобилия всяческих властей, характерного для феодального общества, королевская представляла собой, как справедливо пишет Гизо, власть sui generis: не только высшую, но особую по самой своей природе. И вот что характерно: все остальные феодальные власти представляют собой постепенно накапливаемый набор прав, права эти переплетаются между собой, и изобразить на карте пространство, на котором они действуют, практически невозможно. Зато каждое королевство существует во вполне определенных пределах, которые мы совершенно законно именуем границами. Разумеется, эти границы не были отмечены протянутыми от колышка к колышку веревками. Но поскольку земли были заселены слабо, то в этом не было еще необходимости. Чтобы отделить Францию от Священной Римской империи, в пограничной области Мааса хватало заросших кустами пустынных холмов Арагона. Но и город, и деревня, сколько бы ни было споров, кому они принадлежат, зависели всегда только от одного из спорящих королевств, тогда как внутри них один господин мог вершить верховный суд, другой распоряжаться своими сервами, третий иметь цензитариев и собирать с них арендную плату, четвертый собирать десятину. Другими словами, и земля, и человек могли иметь множество хозяев, и это было нормально, но король был всегда один.
В далекой Японии система личного подчинения и подчинения земель, очень сходная с системой феодальной Европы, также формировалась на фоне гораздо более древней монархической власти. Но в Японии эти два института существовали обособленно и параллельно. Император страны Восходящего солнца, священная особа точно так же, как наши короли, пребывая государем всего народа, был гораздо больше божеством, чем государи Европы. Феодальная иерархия японцев завершалась сегуном, и на протяжении многих веков сегуны были реальными правителями Японии. В Европе наоборот: королевская власть, появившаяся гораздо раньше феодальных институтов, чуждая ей по существу, тем не менее стала вершиной феодальной иерархии, сумев не запутаться в сетях феодальных взаимозависимостей. Случалось ли, что земля, в силу того что феоды со временем стали наследственными, бывшая когда-то леном сеньора или церкви, перешла в ведение короля? Повсеместное правило было таково: если король и получал в наследство какие-либо феоды с сопутствующими обязанностями, он никогда и никому не приносил оммажа, поскольку не мог превратиться в слугу одного из своих слуг. И наоборот, не существовало ограничений, которые помешали бы королю выбрать любого из своих слуг-подданных, которые все находились под его покровительством, и посредством оммажа приблизить его к себе и одаривать особыми милостями.
Мы видим, что начиная с IX века под особым королевским покровительством оказывается не только толпа его мелких сателлитов, но и все магнаты и крупные чиновники, которые очень скоро превращаются в областных князей. Таким образом, глава целого народа, его монарх, шаг за шагом становится еще сеньором-защитником огромного числа вассалов, а значит, и огромного числа бесправных, которые зависят от них. В тех странах, где была установлена очень жесткая феодальная система, исключившая аллоды, — как, например, в Англии после нормандского завоевания, — не было бедняка, находящегося на самой нижней ступени социальной лестницы, который бы, подняв голову, не увидел бы на самой верхней короля. Хотя эта цепь иногда прерывалась, не достигая верхнего звена. Вместе с тем феодализация королевств была для них безусловно спасительной. В тех случаях, когда король не мог управлять своими подданными в качестве главы государства, он мог использовать свои права сеньора, оперевшись на преданность вассалов. В «Песне о Роланде» ради кого сражается Роланд — ради государя или своего сеньора, которому принес оммаж? Безусловно, он и сам этого не знает. Но он не сражался бы за государя с такой беззаветностью, если бы тот не был бы одновременно и его сеньором. Позже Филипп Август, убеждая папу, что имеет право на имущество еретика-графа, скажет с полным сознанием своей правоты: «Этот граф получил феод от меня», но не приведет в качестве аргумента: «Он из моего королевства». В этом смысле политика Каролингов, которые собирались управлять государством с помощью вассальных связей, может быть, и не была столь безнадежной, как заставляли думать ее первые неуспехи. Мы уже говорили и снова вернемся к этому, что на протяжении первого периода феодализма было много причин, которые практически свели на нет действенность королевской власти. Но вместе с тем эта власть обладала мощными ресурсами, они проявились, как только времена стали более благоприятными: неоспоримым остался древний авторитет этой власти, и она получила новый заряд молодости, применившись к новой социальной системе.
3. Передача королевской власти; династические проблемы
Каким же образом передавалось это отягощенное древними традициями королевское достоинство? По наследству? Путем выборов? Сегодня два этих способа нам кажутся диаметрально противоположными. Но многочисленные тексты феодальной эпохи показывают нам, что в те времена оба эти способа совсем не исключали друг друга. «Нас единодушно выбрали все народы и князья, за нас и право наследования неделимого королевства», — так в 1003 году пишет король Германии Генрих II. Знаток права Ив Шартрский пишет во Франции: «Истинным и священным королем может считаться тот, кому королевство достается по праву наследования и кто был единодушно избран епископами и большими людьми королевства»{299}. Все это говорит о том, что во времена Средневековья ни один из этих принципов не был абсолютным. Выборы, понимаемые не как свободное проявление собственной воли, а как некое внутреннее прозрение, которое помогает открыть истинного владыку, находили своих защитников прежде всего в среде духовенства. Считая идею прирожденных родовых достоинств языческой, церковь относилась к ней враждебно, и поскольку церковных владык выбирали, то церковники считали выборы единственным законным источником власти: в самом деле, разве монахи не выбирали себе аббата-настоятеля? Разве не выбирало духовенство и горожане епископа? Мнение теологов было очень по душе крупным феодалам, которые жаждали одного: зависимости от них королей. Однако общее мнение относительно этого вопроса, сложившееся в результате целого круга представлений, унаследованных людьми Средневековья от древней Германии, было совсем иным. Люди верили в наследственное предназначение, не в личность, но в род, который один был способен давать действенных вождей.
Логическим следствием подобных представлений было коллективное исполнение властных функций всеми сыновьями покойного короля или раздел между ними королевства. Но иногда наследование власти трактовалось вопреки этим представлениям, королевство воспринималось как вотчина, и тогда на власть имели право претендовать все родственники, подобная практика была характерна для варварского мира. Англосаксонские и испанские государства достаточно долго придерживались ее уже и в эпоху Средневековья. Однако она наносила ощутимый ущерб народному благу. Достаточно рано желание поделить власть вступило в противоречие с понятием «неделимого королевства», на котором сознательно настаивал уже Генрих II и которое соответствовало уцелевшему, несмотря на все смуты, духу государственности. Поэтому параллельно с первым решением — передачей власти по наследству — существовало и второе, которым пользовались даже чаще: в предназначенной для власти семье и только в ней — иногда, если не оставалось наследников мужского пола, то в родственной семье, — главные лица государства, наследственные представители подданных, избирали нового короля. «Обычаем франков, — убедительно сообщает в 893 году архиепископ Реймса Фульк, — всегда было избрание короля в королевском семействе, если их король умирал»{300}.
Традиционное семейное наследование должно было в этом случае неминуемо стать наследованием по прямой линии. Разве не обладали всеми прирожденными достоинствами именно сыновья последнего короля? Однако решающим при выборе был еще один обычай, к которому прибегала и церковь с тем, чтобы свести на нет игру случая: обычно еще при жизни настоятель приучал своих монахов к тому, кого избирал своим преемником. Так поступали, например, первые аббаты Клюни, крупнейшего из монастырей. Точно так же короли еще при жизни получали от своих подданных согласие на приобщение одного из своих сыновей к королевскому достоинству, что означало — в случае, если речь шла о королях, — немедленную сакрализацию; на протяжении феодальной эпохи эта практика была повсеместной, мы обнаруживаем ее у дожей Венеции, «консулов» Гаэты и во всех монархиях Запада. А если у короля было несколько сыновей? По какому принципу осуществлялись эти досрочные выборы? Точно так же, как права на феод, королевские права на власть вовсе не сразу стали передаваться по старшинству. Правам старших часто противопоставляли права детей, рожденных «в пурпуре», то есть тех, кто родился, когда отец уже стал королем; не реже выбор диктовался личными пристрастиями. Но во Франции почти изначально, как в отношении феодов, так и власти, был признан приоритет перворожденного, хотя иногда существовали и иные решения. В Германии, верной духу старинных обычаев, относились к перворожденным сдержанно. В XII веке Фридрих Барбаросса выбрал в качестве своего преемника второго сына.
Различие в принципах выбора свидетельствовало о других, еще более глубинных различиях. Руководствуясь одними и теми же представлениями, совмещавшими наследственный и выборный принцип, монархи разных европейских государств по-разному использовали обычаи, в результате чего возникло много разных национальных вариантов. Достаточно вспомнить два наиболее характерных варианта: французский и немецкий.
История Западно-Франкского королевства начинается в 888 году с оглушительного отказа от династической традиции. Первые люди государства, избрав королем Эда, избрали в полном смысле слова совершенно нового человека. Единственным потомком Карла Лысого был восьмилетний ребенок, и ему из-за малолетства уже дважды отказывали в престоле. Но как только этому мальчику, которого тоже звали Карл и которого историографы наградили без всякого снисхождения прозвищем «Простоватый», исполнилось двенадцать лет, возраст совершеннолетия по понятиям салических франков, его короновали в Реймсе 28 января 893 года. Война между двумя королями длилась долго. Но незадолго до своей смерти Эд, а умер он 1 января 898, судя по всему, в соответствии с недавно заключенным договором предложил своим сторонникам примириться после его смерти с Каролингом. Только спустя двадцать четыре года у Карла Простоватого появился новый соперник. Первые гранды государства были возмущены явной склонностью Карла к мелкому незнатному дворянину и постарались найти другую кандидатуру для будущего государя. Эд не оставил сыновей, поэтому все его вотчины и всех его верных унаследовал его брат Роберт. Роберт и был избран несогласными королем 29 июня 922 года. Поскольку один из членов этой семьи уже носил корону, то семью воспринимали как наполовину священную. Но на следующий год Роберт был убит на поле боя, и помазан на престол был его зять Рауль, герцог Бургундский; вскоре Карл Простоватый угодил в ловушку и стал до конца своих дней пленником одного из главных мятежников, что поспособствовало победе узурпатора. Смерть Рауля, тоже не оставившего после себя мужского потомства, стала сигналом реставрации. Сын Карла Простоватого, Людовик IV, был призван на трон (июнь 936 года) из Англии, где он нашел для себя убежище. Его сын и его внук наследовали трон без всяких осложнений. К концу X века казалось, что законная власть восторжествовала окончательно и навсегда.
Но вопрос о престолонаследии очень скоро встал снова: юный король Людовик V погиб на охоте. Внук короля Роберта Гуго Капет был провозглашен королем 1 июня 987 года ассамблеей, собравшейся в Нойоне. Между тем существовал еще сын Людовика IV, Карл, которого германский император сделал герцогом Нижней Лотарингии. Карл с оружием в руках потребовал вернуть ему наследство, и нашлось немало людей, которые увидели в Гуго, по словам Герберта, «временного короля». Удавшееся коварное нападение на соперника решило начавшуюся междоусобицу. Епископ Лана предательски заманил к себе Карла, и он был схвачен в Вербное воскресенье (29 марта 991 года). Точно так же, как его дед Карл Простоватый, внук умрет в заточении. С этого времени и до тех пор, когда во Франции вообще больше не будет королей, в ней будут царствовать Капетинги.
Наблюдая трагические перипетии борьбы за власть, мы можем сказать с полной ответственностью, что во Франции на протяжении весьма долгого времени идея законной власти была в почете. Об этом свидетельствуют не столько аквитанские хартии, которые системой датировки при Рауле и Гуго Капете обнаруживают нежелание считать королями узурпаторов: области, находящиеся южнее Луары, всегда жили своей особой жизнью, и бароны этих областей всегда относились враждебно к королям, выходцам из Бургундии, да и из центральной Франции тоже, — сколько факты. Совершенно очевидно, что опыт Эда, Роберта и Рауля не показался соблазнительным, и подобные попытки возобновлялись с большими временными промежутками. Однако ничто не помешало сыну Роберта, Гуго Великому, держать почти что год Людовика IV в качестве пленника. Любопытно другое — он не воспользовался этой благоприятной для себя ситуацией и не попытался сам стать королем. Причиной событий 987 года была внезапная и нежданная смерть, но нельзя утверждать, что выборы были «делом рук церкви». Безусловно, главным их инициатором был архиепископ Реймса Адальберон, но церковь как таковая за ним не стояла. По всей видимости, нити этой интриги тянутся к имперскому двору Германии, с которым и сам прелат, и его советник Герберт были связаны как личными интересами, так и политическими пристрастиями. В глазах этих просвещенных церковных деятелей империя была синонимом христианского единства. Саксонцы же, которые правили Германией и Италией, получив наследство Карла Великого и не являясь его потомками, опасались французских Каролингов как кровных наследников. Перемена династии сулила им, в частности, прямую выгоду в отношении Лотарингии, где Каролинги чувствовали себя как дома и, считая колыбелью своего рода, без конца продолжали бы оспаривать права на нее. Успеху задуманной интриги способствовало и соотношение сил внутри самой Франции. Дело было не столько в том, что владения самого Карла Лотарингского находились вне его родины, и, стало быть, в его распоряжении было мало по-настоящему «верных». Дело было в том, что последние короли-Каролинги вообще не сумели сохранить в личной власти достаточно земель и церквей, раздача которых обеспечила бы им переходящую по наследству поддержку вассалов, чью преданность можно было бы подкреплять новыми дарами. В этом смысле торжество Капетингов было победой новой власти — победой территориального князя, сеньора множества феодов, которые он широко раздавал, над традиционным могуществом королей, ничем больше не подкрепленным.
Первым и главным успехом Капетингов было то, что, начиная с 991 года, со всеми династическими междоусобицами было покончено. Хотя линия Каролингов не угасла вместе с Карлом Лотарннгским. Он оставил после себя сыновей, которые — одни раньше, другие позже избавились от плена. Но мы не имеем свидетельств, что они предпринимали какие-либо попытки отвевать престол. Точно так же, как и неистовые графы де Вермандуа, чьим предком был один из сыновей Карла Великого, дом Вермандуа закончит свое существование только во второй половине XI века, но и они не претендовали на престол. Возможно, потому, что родственники по боковой линии не считались имеющими права на наследство в том случае, если в королевской власти видеть своеобразный феод. В 987 году, похоже, именно этот аргумент был использован против Карла. В то время и в устах соперников он выглядел неубедительно. Но вполне возможно, что именно так объясняется устранение семейства Вермандуа, начиная с 888 года. И кто знает, какова была бы судьба Капетингов, если бы по чудесной случайности с 987 по 1316 год каждый отец не имел бы сына, который продолжал бы род? Поддерживать законную власть Каролингов крупным магнатам мешали собственные амбиции и интересы, а мелких феодалов, которые могли бы оказать Каролингам поддержку, в их распоряжении не было, так что их интересы отстаивали церковники, которые одни пли почти что одни в этом обществе обладали достаточным интеллектуальным горизонтом, чтобы видеть дальше мелких сиюминутных интриг. И то, что самые деятельные и самые умные из церковных владык, Адальберон и Герберт, из преданности идее империи сочли необходимым принести в жертву современным носителям имперской идеи династию Каролингов, сыграло, — не в материальном плане, но в моральном — решающую роль.
И все-таки как объяснить то, что кроме последних потомков Каролингов, у Капетингов никогда больше не возникало конкурентов? При том, что избрание короля продолжало существовать на протяжении достаточно долгого времени. Вернемся к уже приведенному свидетельству Ива Шартрского, оно относится к Людовику VI, который был коронован в 1108 году. До этого было собрано торжественное собрание, которое провозгласило его королем. Затем в день коронации прелат, прежде чем приступить к помазанию, спросил у присутствующих их согласия. Да, выборы существовали, и так называемый выбор неизменно падал на сына предыдущего государя. Чаще всего еще при жизни последнего, благодаря существующей практике совместного правления. Случалось, что тот или иной крупный феодал не спешил принести оммаж новому государю. Нередки были мятежи. Но они никогда не были анти-королевскими. Знаменательно, что каждая новая династия, — так вел себя, например, Пипин по отношению к Меровингам, была преисполнена желания продолжить традиции рода, на смену которого она приходила. Капетинги тоже говорили о Каролпнгах как о своих предках. Достаточно рано они начинают гордиться тем, что кровь Каролингов, переданная по женской линии, течет в их жилах. Похоже, что так оно и было, в жилах супруги Гуго Капета текло немного крови Карла Великого. Начиная с эпохи Людовика VI и дальше, придворные стараются использовать легенды о великом императоре, которые благодаря эпопеям расцвели пышным цветом, во благо царствующей фамилии, быть может, для того, чтобы в свою очередь приобщиться к этому сиянию. Наследие прошлого нужно Капетингам прежде всего как источник передаваемой от поколения к поколению королевской благодатной силы. Они не замедлят прибавить к ней еще одну чудесную силу — силу исцелять. Почтение к помазанию священным миро не могло помешать бунтовать недовольным, но избавляло от претензий на престол. Одним словом, вера в таинственные возможности тех, кто от века избран властвовать, чуждая романскому миру и пришедшая на Запад из древней Германии, укоренилась так прочно, что как только у новоявленных королей чудом стали появляться один за другим наследники, как только королевскую семью окружили многочисленные приверженцы, тут же пришло и ощущение законности новой власти, которая возникла на развалинах старой.
История наследования королевской власти в Германии выглядит поначалу гораздо проще. После того как германская ветвь Каролингов угасла в 911 году, выбор лучших людей пал на могущественного франкского сеньора, соратника исчезнувшего семейства, Конрада I. Слушались его плохо, но при этом никто не оспаривал его власть, выдвигая нового претендента; перед смертью Конрад назначил своим преемником саксонского графа Генриха, который несмотря на наличие соперника, герцога Баварского, был признан и избран без особых затруднений. С этого времени, — на Западе это было временем династических войн — государи из саксонского дома сменяли один другого на протяжении почти что ста лет (919–1024), от отца к сыну, а чаще от кузена к кузену. Выборы, которые при этом неукоснительно проводились, подтверждали это наследование. Теперь перескочим примерно через полтора века вперед и совершенно явственно увидим различие, существующее между двумя государствами: в политических доктринах Европы противопоставление Франции как наследственной монархии и Германии как монархии выборной становится общим местом.
Три существенных причины повлияли на развитие монархии в Германии, коренным образом изменив ее. Первой был физиологический фактор, столь благоприятный для Капетингов и не слишком благоприятный для германских государей: сначала завершилась на пятом поколении саксонская династия, не оставив ни прямых мужских наследников, ни агнатов, затем на четвертом колене завершилась салическая, то есть франконская, которая сменила саксонскую. Второй причиной было превращение королевства в империю, которое осуществилось при Оттоне I. По древнегерманским представлениям, королевская власть была следствием присущего роду предназначения, которое передавалось ус поколения в поколение; римская традиция, лежавшая в основе императорской власти, не имела с этими представлениями ничего общего. К концу XI века, благодаря исторической и псевдоисторической литературе, римская концепция власти была уже хорошо знакома. «Армия создает императора» — охотно повторяли крупные бароны, готовые исполнять роль римских легионов, с большим удовольствием называя себя при этом «Сенатом». Третьей причиной была яростная борьба, которая возникла во время грегорианского движения между германскими императорами и папством, не так давно реформированного с их же помощью; в процессе этой борьбы папы, желая низложить врага-монарха, выдвигали каждый раз принцип выборов, который был так привычен и близок церкви. Первый антикороль, который появился в Германии после 888 года, был избран 15 марта 1077 года в присутствии папского легата, и Генрих IV, германский император был объявлен низложенным. Первый антикороль не был последним, но состоявшиеся выборы вовсе не означали, что раз и навсегда восторжествовал выборный принцип, хотя реакция монастырей на них свидетельствовала, что именно выборы считают предвосхищением будущего. Непримиримость борьбы германских государей и римской курии объясняется прежде всего тем, что эти короли были еще и императорами. Если другим королям папы могли вменять в вину конкретные утеснения конкретных церквей, то в преемниках Августа и Карла Великого они видели соперников своей власти в Риме, оплоту апостольской веры и христианства.
4. Империя
Последствием распадения Каролингской империи было то, что два общих для всей христианской Европы понятия локализировались и стали восприниматься как местные: сан папы достался кланам римской аристократии; империя — без конца делимому, с подвижными границами итальянскому баронату. Как мы успели убедиться, титул императора был связан с владением королевством Италия. Но он обрел некий смысл только после 962 года, когда стал принадлежать германским государям, чьи претензии опирались на достаточно мощные по тем временам возможности.
Надо сказать, что два эти титула, королевский и императорский, никогда не смешивались. На протяжении периода, который длился, начиная с царствования Людовика Благочестивого и до Оттона I, мы видим, что за империей на Западе окончательно закрепились два определения, она должна была быть «римской» и «священной». Для того чтобы объявить себя императором, недостаточно было получить титул и помазание, например, в Германии. В императоры нужно было быть посвященным рукою папы в священном городе Риме, принять второе помазание и получить специальные знаки императорской власти. Новым было то, что с некоторых пор только избранник германских магнатов считался единственным законным претендентом на этот титул. Как писал в конце XII века один эльзасский монах: «Каков бы ни был принц, избранный Германией в качестве владыки, изобильный Рим склоняет перед ним голову и признает его своим хозяином». Вскоре стали считать, что вместе с титулом короля Германии этот монарх одновременно получает право управлять не только Восточно-Франкским королевством и Лотарингией, но и имперскими территориями: Италией, а затем и королевством Бургундия. Другими словами, по выражению Григория VII, «будущий император» уже распоряжался империей; с конца XI века немецкий государь, будучи избран и коронован на берегах Рейна, в ожидании другой торжественной церемонии получал еще и титул «король римлян», с тем чтобы поменять его на еще более торжественный в день, когда после традиционного Rômerzug, «римского похода» он будет увенчан на берегах Тибра короной цезарей. Но если обстоятельства препятствовали этому долгому и трудному путешествию, то этот государь вынужден был довольствоваться титулом короля в своей империи.
Между тем вплоть до Конрада III (1138–1152) все монархи, призванные править Германией, рано или поздно становились императорами, так что попробуем разобраться, каково же истинное содержание этого, столь завидного титула. Нет сомнения, что он возносил своего носителя над всеми остальными королями, — «корольками», как любили говорить в XII веке придворные немецкого владыки. Этим объясняется желание присвоить его и некоторыми королями вне пределов античной империи, они объявляли тем самым свою независимость по отношению к более сильной монархии и собственную ведущую роль по отношению к своему окружению; в Англии так именовали себя некоторые короли Мерсии и Уэссекса, в Испании короли Леона. Плагиат, не более того! Единственным подлинным императором на Западе был «император римлян» — эту формулу усвоила с 982 года канцелярия Оттона, позаимствовав ее у Византии. Имперский миф питался здесь памятью о цезарях — христианских цезарях в первую очередь. Потому что Рим был не только «главой мира», он был еще и «апостольским городом», обновленным кровью мучеников. Отдаленные воспоминания о том, что римская империя была вселенской, подкреплял куда более близкий образ Карла Великого, «завоевателя мира», как назвал его один имперский епископ{301}. Оттон III, который начертал на своем щите девиз: «Обновленная Римская империя», бывший девизом и Карла Великого, отыскал в городе Ахене могилу великого Каролинга, позабытую поколениями, равнодушными к истории. Воздвигнув пышную усыпальницу, достойную памяти великого императора, Оттон III перенес туда славный прах, сохранив для себя фибулу и клочок одежды, красноречиво выразив тем самым верность двум слившимся воедино традициям.
Нет сомнения, что идею империи в первую очередь лелеяло духовенство. По крайней мере, если говорить о первом этапе феодализма. Трудно предположить, что малообразованные воители вроде Оттона I или Конрада II отчетливо понимали ее. Но духовные лица, которые всегда присутствовали в окружении королей, давали им советы, а иногда и воспитывали, безусловно влияли на их деятельность и политику. Оттон III был молод, образован, мистически настроен, он «родился в пурпуре» и усвоил уроки своей матери, византийской принцессы, — всем этим объясняется его опьянение имперской мечтой. «Римлянин, победитель саксонцев, победитель итальянцев, раб апостолов, Божьей милостью священный император Мира» — разве мог написать так писец в одной из грамот, если не был уверен заранее в одобрении своего господина? Век спустя официальный историограф Салической династии как рефрен будет повторять «управитель Мира», «господин над господами Мира»{302}.
Но если присмотреться к имперской идее попристальнее, мы увидим, что она соткана из противоречий. На первый взгляд, императорам проще всего было считать себя, как Оттон I, преемниками великого Константина. Но что тогда делать с «Даром», который курия приписала этому радетелю церковного мира, будто бы отдавшего папам Италию, а с ней вместе и весь Запад? «Дарение Константина» было так неугодно императорам, что окружение Оттона III впервые высказало сомнение в подлинности этой грамоты: дух солидарности сделал его подданных скептиками. Немецкие короли, которые, начиная с Оттона I, короновались в Ахене, считали себя законными наследниками Карла Великого. Между тем та самая Саксония, откуда родом была правящая династия, хранила горькую память о жестокой войне, — мы это знаем от историографов, — которую там вел завоеватель Карл Великий. Да и существовала ли, в самом деле, Римская империя? Духовенство настаивало на этом: но традиционному толкованию Апокалипсиса она была последней из четырех, после чего должен был наступить конец света. Правда, другие церковные писатели сомневались в подобной неизменности; по их мнению, Верденскнй договор о разделе знаменовал совершенно новую эпоху в истории. И что бы там ни говорили, но саксонцы, франки, баварцы, швабы, императоры и могущественные сеньоры империи, которым так хотелось уподобиться древним римлянам, чувствовали себя по отношению к римлянам-современникам чужаками-завоевателями. Они не любили их, не уважали, — они их ненавидели. С обоих сторон дело доходило до страшных насилий и злоупотреблений. Случай Оттона III, который был душевно предан Риму, был исключением, и его царствование кончилось трагедией обманутого сновидца. Он умер вдали от Рима, откуда его выдворили мятежники, а немцы обвиняли его в том, что ради Италии он пренебрегал «землей, где родился, сладостной Германией».
Что же касается претензий германских императоров на мировое господство, то для их осуществления им не хватало материальных средств, поддержки других государей, не говоря уж об иных, не менее серьезных препятствиях: мятежах римлян или жителей Тиволи, сеньорах-бунтовщиках, засевших в замках при дороге, возмущении и несогласии собственных войск, словом, причины были те же самые, что мешали им как следует управлять и своим собственным государством. Собственно, до Фридриха Барбароссы (а он пришел к власти в 1152 году) эти претензии были всего-навсего канцелярской формулой. Несмотря на множество вторжений первых императоров-саксонцев в Западно-Франкское королевство, эти претензии никогда не были сформулированы. Или, по крайней мере, не были сформулированы впрямую. Императоры саксонские или салические, высшие владыки Рима, «поверенные» святого Петра, а значит, его защитники, наследники традиционных прав римских императоров и первых Каролингов, хранители христианской веры повсюду, где она только существовала, не имели в собственных глазах ни более высокой, ни более подобающей их достоинству миссии, чем миссия покровительства, реформирования и руководства римской церковью. По словам одного из епископов Верее, «под могущественной защитой цезарей папы отмывают текущие века от их грехов»{303}. А если быть более точными, то цезари-императоры считали себя вправе назначать священного владыку или, по крайней мере, требовать, чтобы его назначали с их согласия. «Из любви к святому Петру мы выбрали в качестве папы нашего наставника сеньора Сильвестра и по воле Божией поставили и утвердили его папой» — так пишет Оттон III в одной из своих грамот. А поскольку папа был не просто епископом Рима, но в первую очередь, главой «вселенской церкви» «вселенским папой», как дважды подтверждает Оттон Великий, определяя привилегии святого города, — то получалось, что император имеет право своеобразного контроля над всем христианским миром, и если он пользовался этим правом, то был гораздо могущественнее любого короля. Это и было тем зерном неминуемого разлада между духовными и светскими, которое было заложено в имперской власти, зерном, которое было чревато гибелью.