Глава IV.
КАКИМ ОБРАЗОМ ФЕОД СТАЛ НАСЛЕДСТВЕННЫМ ВЛАДЕНИЕМ ВАССАЛА

1. Проблема наследства: «почесть» и обычные феоды

Монтескье поместил наследственное владение феодами в число определяющих для «феодального порядка» элементов, в противоположность «политическому порядку» государства Каролингов. И у него были на это основания. Хотя заметим сразу, что термин «наследственный» при ближайшем рассмотрении оказывается неточным. После смерти держателя владение феодом никогда не передавалось его наследникам автоматически, просто со временем сеньор — за исключением ограниченного числа строго оговоренных случаев — потерял право отказывать прямым наследникам в возобновлении держания, чему предшествовало принесение нового «оммажа». Таким образом, осуществляемое наследование означало победу новых социальных отношений над устаревшим юридическим правом. Для того чтобы понять, почему и как все это происходило, представим себе отношения сторон на простом примере: покойный вассал оставил после себя сына и только одного.

Клятва верности даже без наделения землей соединяла не столько двух людей, сколько два рода, одному из которых было предназначено повелевать, а другому подчиняться — иначе в обществе, где понятия «кровь», «кровные узы» играли такую важную роль, быть не могло. На протяжении всего Средневековья с огромным чувством говорили: «прирожденный» сеньор, подразумевая — сеньор по рождению. А с тех пор, как возникло «помещение» вассала на землю, для наследника стало прямой необходимостью продолжать службу отца. Отказаться или уклониться от «оммажа» означало одновременно потерять вместе с феодом и большую часть отцовского наследия, точнее, разрушить его целостность. Отказ должен был казаться еще более невозможным, если феод был пожалован как «возобновляемый», то есть являлся по существу наследственным аллодом. Практика земельного вознаграждения, создав и закрепив связь человека с землей, неминуемо приводила к тому, что земля должна была быть закреплена за семьей.

Сеньор в земельных отношениях обладал большей свободой. В первую очередь, ему было важно, чтобы не исполнивший своих обязательств вассал-«клятвопреступник» был наказан, а феод был передан в руки более надежного слуги. И в связи с этим сеньор был больше всего заинтересован в своем праве отозвать феод обратно. Но вместе с тем он не был заведомо враждебен и по отношению к наследнику, потому что, в первую очередь, нуждался в тех, кто будет служить. А где найдешь более надежных слуг, чем потомки тех, кто тебе уже служил? К тому же отказать сыну в отцовском феоде значило поставить под удар верность новых вассалов, возбудив в них недовольство и беспокойство относительно их собственного потомства. По словам монаха Рихера, который писал свою летопись при Гуго Капете, «обездолить отпрыска» значит лишить надежды всех «честных людей». И все же сеньор был вправе потребовать обратно или передать в другие руки уступленную часть своего состояния, будь то земля, замок или доходная должность; он мог предпочесть наследнику прежнего вассала другого верного и передать феод ему, считая его более надежным или более полезным. Церковь, хранительница практически неотчуждаемого имущества, была главной противницей передачи феодов, которые она раздавала с большой неохотой, в наследственное владение.

Эти разнонаправленные тенденции особенно явственно сказались в эпоху первых Каролингов, когда «бенефиции» довольно часто начинают передаваться по наследству, так было с землями в Фолембрэ, пожалованными Карлом Великим во временное пользование Реймсскому собору и передававшимися по наследству на протяжении четырех поколений, вплоть до царствования Карла Лысого{154}. Иной раз выражением уважения по отношению к живущему еще вассалу была передача его феода наследнику. Архиепископ Гинкмар спрашивает, что делать вассалу, если болезнь или старость мешают ему выполнять свой долг? И разъясняет: пусть немощный передаст свои обязанности сыну, и тогда сеньор не сможет забрать феод{155}. По существу, это значило признать заранее права наследника, который получил наследство при жизни держателя, взяв на себя его обязанности. Жестокостью считалось отбирать полученный отцом феод у малолетнего сироты, хотя тот был еще не в силах носить оружие. Так, например, Людовик Благочестивый был растроган слезными просьбами вдовы с младенцем на руках; Лу де Ферьер вымолил феод для сироты у добросердечного прелата, при этом никто из них пока еще не сомневается, что феод отдается исключительно в пожизненное пользование. В 843 году некий Адалар отдал монастырю Санкт-Гален немалое количество земли, часть которой уже была распределена между вассалами. Вассалы, перейдя под руку церкви, имели право владеть полученным бенефицием пожизненно, равно как и их сыновья в случае, если они согласятся нести ту же службу. После чего настоятель вправе распоряжаться этой землей по своему усмотрению{156}. По всей видимости, Адалару казалось неудобным навсегда связать монастырю руки. Вполне возможно, что его заботила судьба только сыновей его вассалов, потому что он их мог знать лично: в те времена оммаж воспринимался еще очень личностно, кладя начало настоящим человеческим отношениям.

Вот на этой основе взаимных удобств и соглашений постепенно, на протяжении неспокойного и щедрого на нововведения времени распада Каролингской империи и сформировалось настоящее наследование. Во всех странах эволюция бенефиция привела именно к этому результату. Но для разного вида феодов вопрос наследования формулировался по-разному и в разной терминологии. Одну их категорию мы сразу отложим в сторону, специалисты по истории феодального права назовут их потом «почетные феоды». Речь идет о государственных должностях, раздаваемых королем в качестве феодов.

Начиная с эпохи Каролингов, мы видим королей, связанных вассальными отношениями с теми людьми, которым они доверяли главные государственные обязанности, в частности, управление территориальными округами — графствами, марками и герцогствами. Но эти должности, которые сохранили старинное латинское название «почести», были тщательно разделены с бенефициями. Разделяла их существенная черта: должности в отличие от бенефициев не были пожизненными. Данный титул в любую минуту мог быть отобран, и даже не из-за провинности его носителя, а, напротив, к его выгоде, так как перемена поста могла оказаться повышением. Например, в 817 году граф маленького графства на Эльбе был назначен главой очень важной фриульской марки. Документы первой половины IX века, перечисляя щедроты государя по отношению к тому или иному из своих верных, непременно отмечают, чем именно он был пожалован: «почестью» или бенефицием.

Поскольку экономические условия не позволяли назначать за исполнение обязанностей денежного вознаграждения, то сама должность давала пожалованному содержание. Графу полагалась треть собранных в его округе налогов, но это было не единственным источником его дохода, еще он имел право взимать в свою пользу налог с определенного количества земель. Но главным его богатством была та власть, которую он получал над жителями своего округа, — и дело не в незаконных доходах, возможность которых они ему предоставляли, — а в том, что в те времена ничто так не ценилось, как положение господина. Так что с многих точек зрения пожалование графством было самым роскошным даром, которым можно было отблагодарить вассала. То, что граф одновременно становился судьей и военачальником, не выделяло его из ряда тех, кто получили обычные бенефиции, так как любой из владельцев имения осуществлял в нем свои права сеньора. Но как же решался вопрос о возвращении должности? По мере того как государственная власть слабела, а начала она слабеть примерно с царствования Людовика Благочестивого, получать обратно отданное становилось все труднее, так как осуществлять этот принцип способна только сильная власть. Зато графы в это же самое время, воскресив привычки и нравы аристократии времен заката империи Меровингов, делали все возможное и все с большим успехом, чтобы стать властелинами полученных земель, укоренившись на них как можно прочнее. И преуспели. В 867 году Карл Лысый тщетно пытался отобрать у мятежного сеньора графство Бург. Отныне ничто не мешало окончательно слиться двум различным явлениям, которые имели между собой несомненное сходство. Надо сказать, что уже во время расцвета Каролингской империи «почестями» охотно называли все бенефиции королевских вассалов, роль которых в государстве была необыкновенно близка к роли настоящих чиновников. В конце концов это слово стало просто синонимом феода, с той только особенностью — так было, например, в нормандской Англии, — что относили его к самым обширным земельным владениям, управление которыми давало немалую власть. Параллельно с этим процессом, в силу еще более серьезного смыслового сдвига, земли, жалуемые в возмещение за службу, стали тоже называться бенефицием или феодом. В Германии, где традиции Каролингов остались необыкновенно живыми, епископ-летописец Тетмар, скорее духовное лицо, чем историк, примерно в 1015 году четко отделяет само графство Мерсебург от бенефиция, связанного с этим графством. Но с течением времени в обыденном языке люди перестали различать эти тонкости, они называли бенефицием или феодом владение, которое служило источником одновременно и богатства, и власти. В 881 году в «Анналах Фулда» Карл Толстый записывает, что дал Гюгу, своему родственнику, «для того чтобы тот был верным, несколько графств в качестве бенефиция».

А тем, кого церковные писатели охотно называли «новыми сатрапами» провинций, стало мало получаемых от короля полномочий, которыми они всегда пользовались к своей выгоде, потому что для того, чтобы провинция приносила выгоды, нужны были еще и другие права: право прикупать новые земли, строить замки на перепутьях дорог, брать под небескорыстное покровительство крупные церкви, а главное, набирать на местах новых верных. Процесс этот был долгим и потребовал терпеливой работы не одного поколения люден, укоренившихся на одном месте.

Таким образом, мы видим, что тяготение к наследственному владению родилось самым естественным образом из нужд территориальной власти. Но мы сделаем грубую ошибку, если сочтем, что наследование как явление возникло в результате слияния «почести» и феода. Обширные полномочия франкских графов, равно как и англосаксонских ярлов, никогда не считались данными в держание, тогда как лангобардские «гастальды» никогда не были даже вассалами. В государствах, которые сформировались на обломках Каролингской империи, герцогства, марки и графства достаточно рано заняли место среди пожаловании, и превращение их в наследственные владения соответствовало общей тенденции к наследованию феодов. И все же речь идет о двух различных явлениях, просто кое-где ход эволюции обычных и «почетных» феодов совпадал. В дальнейшем мы покажем, как развивались оба эти явления.

2. Развитие: французский вариант

В Западно-Франкском королевстве и Бургундии ранее других провинций ослабела королевская власть, в результате чего бенефиции, созданные на базе исполнения государственных функций, были одними из первых пожалований, ставших наследственными. Больше всего сведений по этому вопросу мы получаем из распоряжений Карла Лысого в его знаменитом Кьерсийском капитулярии 877 года. Собираясь отправиться воевать в Италию, он стремится обеспечить исправное управление королевством в свое отсутствие, предусмотреть все сложные случаи. Как поступить, если в это время какой-нибудь граф умрет? Прежде всего, поставить в известность об этом государя, поскольку только ему принадлежит право окончательного назначения. Своему сыну Людовику, которого он оставляет регентом, король дает право назначать только временных правителей. Весь капитулярий проникнут ревнивым духом власти. Вместе с тем государь стремится не нарушать семейных притязаний знати, ее надежд на наследственную передачу имущества, об этом свидетельствуют два рассмотренных им частных случая. Может случиться так, что умрет граф, сын которого воюет за Альпами вместе с государем. В этом случае Карл, запрещая регенту самому решать вопрос замещения, успокаивает в первую очередь своих соратников, он не хочет, чтобы его верные боевые товарищи обманулись в надежде получить столь долго чаемое потомственное владение. И второй случай рассматривает Карл: сын во Франции, но он «совсем мал». В этом случае от имени этого ребенка до дня вынесения высочайшего решения графством будут управлять доверенные лица его отца. Дальше этого дело в капитулярии не идет. Разумеется, государь не стремился во всеуслышание и прямым текстом объявить, что вводит принцип потомственного наследования. Зато этих умолчаний нет в указе, который король поручает прочитать своему канцлеру перед ассамблеей. В нем он без всяких обиняков обещает передать сыну — солдату итальянской кампании или малолетнему — «почести» отца. Безусловно, это была вынужденная политически щедрость. Она не порывала с прошлым, шгчего не устанавливала на будущее, она просто официально признавала для данного отрезка времени существование вошедших в обычай привилегий.

Думается, что для того, чтобы понять, как на самом деле возникало наследственное право, будет достаточно шаг за шагом там, где это возможно, проследить историю главных графских родов. Возьмем, например, предков наших королей третьей династии. В 864 году Карл Лысый еще мог отобрать у Роберта Сильного его «почесть Нейстрию», с тем чтобы передать ее другому. Но продлилось это недолго, потому что, когда Роберт в 866 году пал под Бриссартом, он уже опять был управителем земель, лежащих между Сеной и Луарой. Оставленные им сыновья были и в самом деле очень малы и не унаследовали ни одного из графств отца, которые король передал другому магнату. Нужно было дождаться смерти этого чужака, и тогда в 886 году старший сын Роберта Эд вновь получает Анжу, Турень и, возможно, Блезуа. Больше эти земли не выйдут из семейного владения. Во всяком случае, до того дня, пока Робертинов не сгонят с их земель их собственные подчиненные, преобразившись, в свою очередь, тоже в наследственных владельцев. В череде графов одного и того же рода, которые приблизительно с 885 года и до своего угасания в 1137 году сменялись в Пуатье, был только один перерыв и к тому же достаточно короткий (с 890 по 902 год), вызванный несовершеннолетием преемника, с одной стороны, и подозрением в его незаконнорожденности, с другой. Решение монарха отторгнуть владения вдвойне красноречиво: он действует вопреки собственным установлениям, но своим решением удовлетворяет наследственные притязания потомка еще более древней графской линии, который, вполне возможно, настоятельно заявлял свои права. Спустя несколько веков Карл V и даже император Священной Римской империи Иосиф II получат Фландрию только потому, что от брака к браку до них дотечет капля крови того Бодуэна Железного, который в 862 году так дерзко похитил дочь короля франков.

Однако, как мы видим, все приводит примерно к одному и тому же периоду: решающий этап утверждения наследственного права приходится на вторую половину IX века.

Что же происходит с обычными феодами? Распоряжения Кьерсийского капитулярия недвусмысленно распространяются не только на графства, но и на бенефиции, которые сами королевские вассалы раздают собственным верным и которые также можно считать своего рода «почестями». Мало того, и в капитулярии, и в обнародованном указе сделан еще один шаг. Король предписывает своим вассалам распространить на своих подвассалов те милостивые распоряжения, которые он сделал в их пользу. Мера, безусловно, продиктованная интересами военной кампании: нужно успокоить и заинтересовать не только крупную знать, которая будет стоять во главе войск, но и тех, кто станет в этих войсках воинами. Однако эта мера вовсе не случайность, она проявление глубинной сути всего общества: в социуме, где почти каждый был одновременно и слугой, и господином, невозможно было допустить, чтобы в милости, оказанной слуге, этот слуга, тут же превратившийся в господина, откажет своим слугам. Каждый документ феодальной эпохи: древний капитулярий Каролингов и гораздо менее древняя Великая Хартия англичан, классическая основа всех их свобод, — основаны на одном и том же принципе равенства всех слоев снизу доверху в обладании привилегиями, и этот принцип был самым плодотворным в феодальном обществе.

Общественное мнение тех времен руководствовалось живым ощущением своеобразной взаимообратимости семенного организма: услуги, оказанные отцом, давали потомкам право требовать вознаграждения. И это право в обществе, практически лишенном как письменности, так и организованной юриспруденции, воспринималось как законное. Нашло оно отзвук и во французской эпической поэзии. Хотя нарисованная поэтами картина, безусловно, нуждается в коррекции. По традиции поэты описывают только особ королевской крови, а значит, и проблемы касаются только больших королевских феодов. К тому же, выводя на сцену первых Каролингских императоров, поэты изображают их, правда, не без оснований, куда более могущественными, чем короли XI или XII веков. Каролингские императоры настолько сильны, что могут свободно распоряжаться всеми «почестями» королевства, даже в ущерб прямым наследникам. Капетинги на такое уже не были способны. Свидетельство поэтов в этом случае ценно лишь как более или менее верная реконструкция давно ушедшего прошлого. Но оценка подобной практики, которая, без сомнения, распространялась на все виды феодов, у поэтов резко отрицательна, причем они не упрекают господина в противозаконных действия, они осуждают его с точки зрения морали. За подобные действия мстит само небо, они влекут за собой множество катастроф. Что, как не двойное ограбление господином своего вассала, породило неслыханные беды, о которых повествует эпическая поэма о Рауле из Камбре? Хороший господин всегда держит в памяти поучение, вложенное поэтом в уста Карла Великого, поучающего своего преемника: «Бойся феод отобрать у сиротки-младенца»{157}.

Но много ли было хороших господ или тех, кто вынужден был быть хорошим? Написать историю наследования значит изучить век за веком статистику унаследованных и не унаследованных феодов, но это, учитывая состояние документации, нереально. Решение в каждом отдельном случае долго зависело от множества привходящих факторов, а главное, от того, на чьей стороне была сила. Более слабые и плохо управляемые церкви чаще всего сдавались под натиском своих вассалов уже с начала X века. Зато в отношении наследования крупных светских владений мы видим большие колебания вплоть до середины следующего века. Мы можем проследить историю феода Сен-Сатурнен в Анжу, находившегося под властью графов Фулька Черного и Жоффруа Мартелла (987–1060){158}. Графы отбирали его при малейшем проявлении неверности, а проще сказать, при отъезде вассала в соседнюю провинцию, что могло послужить препятствием для несения службы. В действиях графов нет и намека на уважение семейных прав. Среди пяти держателей этого феода, сменившихся за шесть десятков лет, только двое — похоже, это были два брата, — связаны кровными узами. Но и между братьями затесался чужак. Оба эти рыцаря были сочтены достойными сохранять Сен-Сатурнен пожизненно, но после их смерти земля не отходила к их детям. Впрочем, ничто не указывает на то, что у них были сыновья. Но если предположить, что ни один, ни другой не оставили мужского потомства, то тем красноречивее выглядит молчание на этот счет в очень подробной записи, из которой мы и черпаем свои сведения. Запись эта была сделана с тем, чтобы обосновать права вандомских монахов, в чьи руки по смерти многих владельцев в конце концов попал этот феод, в ней последовательно перечисляются предыдущие владельцы, после чего его должно получить аббатство, так как, судя по всему, отказ в имуществе прямым потомкам прежнего держателя никому не кажется беззаконием.

Однако подобная точка зрения в это время отнюдь не норма, а скорее наоборот. Уже около тысячного года в том же Анжу возникают главные династии сеньоров-помещиков. Нет сомнения, что в Нормандии к 1066 году феод уже повсеместно считался наследственным, потому что именно с этим убеждением нормандцы и прибыли в Англию, и там это право практически никогда не оспаривалось. В X веке, в случае, если сеньор вдруг соглашался на наследственную передачу феода, он приказывал специально оговорить это согласие в акте пожалования. С середины XII века ситуация меняется на противоположную: теперь особо оговариваются те редкие, исключительные случаи, когда феод жалуют лишь в пожизненное владение. И во Франции, и в Англии в это время человек, произнося слово феод, имеет в виду наследственное владение; и если церковная община объявляет, что отказывается считать феодом службу своего чиновника, то это означает, в отличие от прошлых времен, что община не берет на себя обязательство пользоваться услугами сына так же, как пользовалась услугами отца. Уже начиная с эпохи Каролингов сеньор при передаче феода отдавал предпочтение наследнику умершего вассала, именно такой практике безусловно способствовало немалое количество «возвращенных феодов», являвшихся по существу наследственными владениями; при последних Каролингах и первых Капетингах почти повсюду была принята инвеститура сына после отца. На протяжении второго периода феодализма, когда в социуме формировалось и сформировалось юридическое мышление, предпочтение сделалось правом.

3. Развитие: имперский вариант

Конфликт между социальными силами, лежавшими в основе связанных с феодом изменений, явственнее всего обнаружился в северной Италии. Представим себе феодальную иерархию лангобардского королевства: на вершине ее король, который начиная с 951 года с небольшими перерывами является одновременно и королем Германии, а с той поры, как был помазан папой, и императором; ступенькой ниже его главные сторонники, могущественные бароны церкви и бароны-военачальники; еще ниже толпа скромных вассалов этих баронов, являющихся также вассалами и короля, и поэтому обычно называемых «подвассалами». В начале XI века серьезное противостояние возникло между двумя последними слоями. Подвассалы стали требовать феоды в семейное владение; вассалы же настаивали на пожизненной аренде и непременном возвращении их. В 1035 частные столкновения превращаются в настоящую гражданскую войну. Объединенные клятвой, подвассалы Милана и его окрестностей нанесли армии баронов сокрушительный удар. Новость о волнении достигла короля-императора Конрада II в его далекой Германии и вынудила его приехать. Отказавшись от политики Оттонов, своих предшественников, которые всячески стояли за неотчуждаемость церковных земель, Конрад II принял сторону своих низших вассалов, а поскольку Италия продолжала оставаться «страной законов», и у нее, по словам короля, возник «законодательный голод», он издал 28 мая 1037 года ордонанс, который давал наследственные права его подвассалам. Король распорядился, чтобы все бенефиции, данные сеньорами светскими или церковными епископами, настоятелями и настоятельницами, переходят в потомственное владение и наследуются сыновьями, внуками или братьями точно так же, как и расположенные на этом феоде подфеоды. В этом указе ничего не говорится об аллодах, добровольно превращенных в феоды. Конрад II издает этот закон скорее как король, чем как глава феодальной иерархии. Но таким образом привлекает на свою сторону огромное большинство малых и средних рыцарей-феодалов. И хотя в решении короля, безусловно, присутствовали и личные мотивы, в частности, враждебное отношение к Ариберу, архиепископу миланскому, главному противнику подвассалов, но смотрел он гораздо дальше, поднимаясь и над сиюминутными обстоятельствами, и над собственными пристрастиями. Крупные феодалы всегда опасны и подозрительны для монарха, поэтому король искал против них управы в союзе с их собственными воинами. Справедливость высказанного суждения подтверждается тем, что в Германии, где в распоряжении власти еще не было такого орудия, как общий для всех закон, Конрад постарался достичь той же цели другими средствами, изменив в нужную ему сторону полномочия королевского суда. Благодаря чему, по свидетельству своего капеллана, он «привлек к себе сердца всех рыцарей, которые перестали страдать из-за того, что бенефиции, полученные отцами, не достанутся их детям».

По правде говоря, вмешательство имперской монархии в формирование и утверждение права наследования говорит, в первую очередь, о том, что формирование это уже близилось к завершению. Разве мы не находим в той же Германии уже с начала XI века множество частных договоров, которые признают потомственное владение отдельным феодом? И если в 1069 году герцог Годфруа Лорренский чувствовал себя настолько вправе распоряжаться землями, данными им своим воинам за службу, что совершенно спокойно подарил их через какое-то время церкви, то впоследствии «ропот» оскорбленных верных был так громок, что наследник герцога предпочел вернуть земли рыцарям и отдал церкви другие{159}. В привыкшей к законам Италии, в Германии, послушной власти относительно сильных королей, во Франции, живущей без общих законов и почти что без королей, шел один и тот же процесс, свидетельствуя о том, что формировали его причины более глубокие, нежели политические интересы. По крайней мере, когда речь шла об обычных феодах. Что же касается почетных феодов, то их история в Италии и Германии отличается некоторыми оригинальными чертами, так как обе эти страны находились под довольно сильной королевской властью.

Почетные феоды находились в ведении императоров, и закон короля Конрада II на них не распространялся. Однако существовало общепринятое мнение о правах благородной крови, и оно играло свою главенствующую роль в вопросах наследования должностей. Начиная с IX века сюзерен лишь в исключительных случаях решался нарушить столь почтенную традицию. Но все же решался. Общественное мнение, эхо которого до нас доносят летописцы, осуждало такие решения, как произвол. Король мог пойти на такое ради того, чтобы вознаградить верного слугу, отстранить слишком юного сына или ненадежного человека. Однако обойденный наследник получал в возмещение почетную должность. Должность графа, например, переходила из рук в руки среди очень малого числа семейств и на практике оказалась наследственной гораздо раньше, нежели само графство, взятое как территория. Более высокие посты, такие, как управление герцогством или маркой, тоже долгое время зависели от прихоти верховного правителя. На протяжении X века герцогство Баварское дважды ускользало из рук наследника предыдущего правителя. Точно так же, как в 953 году марка Мнсни, а в 1075 — марка Люзас. Средневековая Германия отличалась архаическими обычаями, и главные почетные феоды империи до конца XI века находились примерно в таком положении, в каком во Франции они находились при Карле Лысом.

В следующем веке все процессы ускоряются. Конрад II соглашается сделать титул графа наследственным. Его внук Генрих IV и правнук Генрих V сделают наследственными герцогства Каринтийское, Швабское и графство Голландское. В XII веке процесс пойдет дальше: права сеньора, будь он самим королем, будут уступать место семейным правам вассалов.

4. Что произошло с феодом с тех пор, как его стали передавать по наследству

Наследство переходит от отца к сыну, и сын каждый раз в семье один, — эта схема была бы весьма удобной точкой отсчета для нашего анализа. Но жизнь всегда сложнее схемы. С того дня, как общество признало наследование по праву родства, на поверхность выходят разнообразные внутрисемейные ситуации, порождающие немало проблем. Общий обзор тех решений, которые разные общества предлагали для устранения этих проблем, поможет нам понять, как с течением жизни преображался феод и вместе с ним вассальные отношения.

Сын, а за неимением такового внук рассматривались как естественные преемники, которые должны были взять на себя те обязанности отца или деда, которые они зачастую помогали исполнять им еще при их жизни. Зато родные и двоюродные братья отца служили где-то в других местах и другим сеньорам. Именно поэтому признание права наследования за родственниками по боковой линии означало бы, что пожалование окончательно превратилось в вотчину[34]Братья достаточно рано стали иметь особые привилегии — см., например, закон Конрада II, — и поскольку права более старшего поколения обычно уважались больше, то иной раз они имели преимущества перед сыновьями, cm. G. Garaud в Bullet. Soc. Antiquaires Ouest, 1921.. Сопротивление этому превращению повсюду было очень активным, но в Германии особенно. В 1196 году, когда император Генрих VI добивался от своей знати согласия на наследование иного «имущества», а именно королевской короны, он обещал в качестве благодарности за столь щедрый дар официально признать наследственные права родственников по боковой линии. Закон этот так и не был принят. В результате в Германии на протяжении всего Средневековья, если не было особого на то разрешения, или в первоначальном договоре не было специально оговоренного условия, или не существовало установившегося обычая, который, например, определял в XIII веке наследование феодов, принадлежащих министериалам, немецкие сеньоры имели право передавать свои владения только по прямой линии. Зато в других местах — будет логично, если мы лишний раз подчеркнем отличие, — феод мог перемещаться по всем линиям родства среди потомства того предка, который первым получил его во владение. Но не мог уходить за пределы этих родственных связей. Таково, например, было решение, принятое лангобардским правом. В XII веке и во Франции, и в Англии под влиянием этого права появились новые статьи в уложениях, касающихся вновь созданных феодов. Но эти новые статьи шли вразрез с привычными, общепринятыми. В королевствах Западной Европы стремление превратить феод в вотчину было настолько сильным, что ради него владельцы готовы были отдавать землю в пользу любых своих родственников. Единственное очень долго сохранявшееся ограничение — в Англии оно так и не было отменено, — которое напоминало о том, что феодальное право в период своего формирования было озабочено передачей обязанности военной службы, а не имущества, состояло в запрете наследовать отцу после собственного сына: действительно, было бы противоестественно, если бы обязанность воевать от молодого переходила к старику.

Столь же противоречащим специфике феода была передача его по наследству по женской линии. Дело было не в том, что в Средние века женщинам отказывали в праве управления. Напротив, никого не смущало, если благородная дама председательствовала на суде вместо своего отсутствующего супруга. Но женщины не носили оружия. Характерно, что в Нормандии в XII веке обычай уже утвердил за женщинами право наследования, но его отменил Ричард Львиное Сердце, как только возникла его нескончаемая война с Капетингом.

По сути дела, все юридические доктрины, наиболее ревностно стремящиеся сохранить первоначальный характер феода — в Лангобардском королевстве, в латинской Сирии, при королевском дворе в Германии, — продолжали отказывать наследнице в том, в чем не отказывали наследнику. Обещание Генриха VI своим самым крупным магнатам упразднить запрет, ограничивающий права их дочерей и родственников по боковой линии, говорит о том, что этот запрет в Германии продолжал действовать. Но вместе с тем это обещание свидетельствует и о том, чего хотели могущественные бароны: милость, которую предложил в качестве приманки Штауфен, основатели Латинской империи в Константинополе будут требовать от своего будущего суверена чуть позже. Надо сказать и другое: если в теоретической юриспруденции существовал подобный запрет, то в юридической практике очень рано стали делаться многочисленные исключения. Во-первых, сеньор чувствовал себя вправе пренебречь существующим запретом, во-вторых, запрет мог быть снят в угоду тем или иным местным обычаям, в-третьих, он мог быть отменен по специальному соглашению, оформленному особым актом, как это было в случае с герцогством Австрийским в 1156 году. Во Франции и Англии, где управляли нормандцы, задолго до этой даты уже признавали за дочерьми в случае отсутствия сыновей, и просто за родственниками в случае отсутствия прямой родни, такие же права на феод, как и на остальное имущество. Дело было в том, что очень скоро возникло весьма важное понимание: если женщина не может носить оружия, то его может носить ее муж. Любопытно, что все самые ранние случаи пренебрежения сущностью феода, когда его передавали дочери или зятю, относились к крупным французским князьям, которые первыми отвоевали и право наследственности на феод, а значит, и возможность не воздавать за него личной службой. Робертин Оттон, зять «верховного графа Бургундии», был обязан своему брачному союзу получением в 956 году тех графств, которые в дальнейшем послужили основой его герцогства. Наследственные права для потомков по женской линии были признаны примерно одновременно с наследственными правами самих женщин, открывая возможность для крупных и мелких родов заниматься брачной политикой.

Одной из нелегких проблем, которая с самого начала стояла перед феодальным правом, было присутствие в семье малолетнего наследника. Недаром в литературе именно этот конфликт обычно был главным в борьбе за наследство. С одной стороны — передать ребенку обязанность воевать, какая глупость! С другой стропы — лишить слабого средств к существованию, какая жестокость! Решение этой дилеммы возникло где-то в IX веке. «Не достигшие возраста» были признаны наследниками, но только с момента, когда они смогут исполнять свои вассальные обязанности; до этого временный управляющий должен был получить вместо них феод, принести оммаж и нести службу. Мы не говорим, опекун. Поскольку «получатель», на которого возлагались все заботы феода, получал за это и все доходы с него с одним только обязательством по отношению к малолетнему — поддерживать его существование. И хотя возникновение вассала «на время» в корне противоречило главной идее вассалитета, а именно связи до гроба вассала и господина, это решение широко распространилось повсюду, где система феода была наследием франкской Империи, так как примиряла общественный долг военной службы с семейным долгом. Только в Италии, где не стремились в угоду феодальным интересам увеличивать количество временных режимов, дело ограничивалось назначением опекуна.

Однако очень скоро возникло любопытное отклонение от указанного правила. Естественно, что во главе феода, заменяя малолетнего, становился кто-то из его родни. По крайней мере, казалось, что поначалу это было общим для всех правилом. И хотя сеньор тоже имел обязательства по отношению к сироте в силу принятого им в свой час оммажа от его покойного отца, мысль о том, что до совершеннолетия он сам в обход родственников может стать заместителем собственного вассала, представлялась совершенно абсурдной, поскольку сеньор нуждался в воине, а не в его земле. Но реальность очень скоро поправила это правило. Знаменательно, что одной из первых попыток сеньора стать заместителем своего слуги была совершена не кем иным, как французским королем Людовиком IV по отношению к малолетнему наследнику одного из самых главных герцогств королевства: Нормандии. Безусловно, было гораздо надежнее лично управлять Байё или Руаном, чем рассчитывать на помощь не слишком верного регента герцогства. Вмешательство в разных странах во временный протекторат сеньоров свидетельствует еще и о том, что к этому времени ценность феода как имущества, с которого можно получить доходы, превзошла ценность вассальных обязательств, на исполнение которых уже не приходилось рассчитывать.

Прочнее всего практика управления сеньора укоренилась в Нормандии и Англии, где режим вассалитета был организован в пользу вышестоящих. В тех случаях, когда этим сеньором оказывался сам король, английские бароны терпели урон. Зато они получали немалую выгоду, когда сами пользовались этим правом по отношению к своим подданным. И очевидно, это выгода была так существенна, что, когда в 1100 году, им было возвращено право семейного протектората, они не сумели, а возможно, не захотели воспользоваться этим правом, и оно так и осталось мертвой буквой. В Англии вообще институт протектората очень быстро отклонился от своего первоначального назначения, и ребенок вместе с управлением его феодом стал предметом продажи или пожалования, и не только у крупных сеньоров, но и у короля. При дворе Плантагенетов пожалование подобной должности было самым завидным вознаграждением. Но на деле, сколь бы ни были существенны возможности, предоставляемые этой почетной должностью: содержание гарнизонов в замках, получение податей, охота в лесах и опустошение рыбных садков, земли как таковые в данном случае имели среди прочих даров наименьшее значение. Драгоценней всего был сам наследник или наследница. Поскольку, как мы видим, сеньору-покровителю или его помощнику вменялось в обязанность еще и найти жениха или невесту для своих подопечных, а эта обязанность предоставляла большие возможности для торговли.

Сомнений в том, что по самой своей сути феод не может быть разделен, ни у кого не было. Взять ли феод — общественную должность разделение власти на местах грозило верховной власти, во-первых, ослаблением руководства, которое осуществлялось от ее имени, а во-вторых, затруднением контроля. Взять ли обычный феод воина-рыцаря — раздел сделал бы невозможным несение военной службы, поскольку трудно определить долю обязанностей, которую должен был бы нести каждый из участников. К тому же феод изначально был расчитан на содержание одного вассала и его свиты, части феода могло не хватить на вооружение нового воина, и он либо остался бы плохо вооруженным, либо был бы вынужден искать себе богатство где-то в другом месте. Поэтому всем было понятно, что в случае, если феод становится наследственным владением, он должен был переходить в руки только одного наследника. Но в этом пункте требования феодального порядка вступали в противоречие с установившимся по всей Европе нормами наследования, по которым наследники одного ряда имели равные права. Этот важный юридический спор между двумя антагонистическими общественными позициями в разных странах и в разные времена получал различные разрешения.

Первая проблема, которая нуждалась в решении, была следующей: при наличии нескольких, одинаково близких покойному наследников, кому отдать предпочтение? Иными словами, каков должен быть критерий выбора единственного наследника между несколькими сыновьями? Многие века существования аристократических родов и королевских династий приучили нас к мысли, что наследство всегда передается по старшинству. На самом деле, это не более чем очередная социальная иллюзия, один из мифов, на котором покоится наше общество, не более достоверный, чем миф «о большинстве», в который верят все, включая оппозиционеров, считая, что желание большинства и есть закон. В Средние века закон наследования по старшинству даже в королевских домах принимался с большим сопротивлением. В некоторых сельских местностях по древнему обычаю отдавали предпочтение одному из сыновей, но это был младший. Мог ли он унаследовать феод? Похоже, что поначалу был утвержден следующий обычаи: сеньор имел право ввести в наследство того из сыновей, которого он считал наиболее подходящим для исполнения военной службы. По крайней мере, таким в 1060 году был порядок в Каталонии. Иногда сам отец представлял своего преемника сеньору, сделав его своим помощником еще при жизни. Или все наследники получали наследство при условии, что не будут его делить.

Все эти старинные обычаи дольше всего продержались в Германии. Они продолжали действовать еще в середине XII века. Наряду с ними существовали и другие, порядок наследования в Саксонии, например, свидетельствовал о существовавшем там глубоком чувстве семейственности: сыновья сами выбирали того, кто станет среди них наследником. Разумеется, нередко случалось, что выбор падал на старшего, каким бы обычаем при выборе ни руководствовались. Вместе с тем никто не хотел ввести в немецкое право обязательность этого предпочтения. По словам поэта, это был «обычай вельхов», «чужой обычай». В 1169 году сам император Фридрих Барбаросса отдал корону не старшему, а младшему. Отсутствие единого принципа наследования затрудняло соблюдение принципа неделимости. Старинные представления о равенстве кровных родственников, укоренившиеся в обществе Священной Римской империи, не встречали того мощного противостояния в феодальной политике королевских и княжеских дворов, как это было в других странах. Короли и управители земель в Германии были куда менее зависимы от службы своих вассалов, чем, например, короли Франции; оставленной им в наследство государственной структуры Каролингов достаточно долго хватало для обеспечения им возможности управлять, поэтому они куда меньше уделяли внимания системе феодов. Германские короли были озабочены в первую очередь тем, чтобы неделимыми были «графства, маркизаты и герцогства», как пишет в своем указе 1158 года Фридрих Барбаросса, поскольку именно в это время и началось дробление графств. В 1255 году впервые был разделен герцогский титул, а вместе с ним и земли, жертвой раздела пала Бавария. Что же касается обычных феодов, то закон от 1158 года вынужден был признать раздел их законным. Landrecht (земельное право) в конце концов взяло верх над Lehnrecht (феодальным правом). Результат воспоследовал много позже, к концу Средних веков под влиянием самых разных факторов. В больших княжествах сами князья регулировали наследственное право с тем, чтобы предупредить раздробление земель, а значит, и собственной власти, которой они добились с таким трудом. В целом, введение принципа старшинства для наследования феодов, а потом превращение их в майорат было мерой, укрепляющей собственность нобилитета. Династические и сословные интересы, хоть поздно, но довершили в конце концов то, чего не способно было сделать феодальное право в Германии.

На большей части территории Франции развитие права наследования шло совершенно иными путями. Короли не были заинтересованы в дроблении больших по территории княжеств, состоящих из немалого количества графств, только в том случае, если могли использовать их силы и укрепления для защиты страны. Но очень скоро главы провинций стали для королей не столько верными слугами, сколько опасными соперниками. В целом, графства дробились редко, но с другой стороны, сыновья имели обыкновение требовать свою долю наследства. Из-за этого при каждом новом поколении общность имущества грозила рассыпаться. Власть имущие достаточно быстро поняли грозящую опасность и ввели, — где раньше, где позже, — право наследования по старшинству. В XII веке это право было принято почти повсюду. Как в Германии, но значительно раньше, большие провинции прошлого вновь стали едиными и неделимыми, правда, уже не в качестве феодов, а в качестве государств нового типа.

Что касается наследования обычных феодов, то заинтересованность в службе — во Франции, этой феодальной стране по преимуществу, ее ценили значительно выше — достаточно рано продиктовала необходимость ясного и твердого закона; после некоторых колебаний почти повсюду был принят закон о передаче их по старшинству. Между тем по мере того, как былое держание постепенно превращалось в вотчину, становилось все труднее исключать младших из наследования. Только в нескольких областях, например, в Ко, сохраняли до конца и без изменений закон о старшинстве во всей его строгости. В других местах принималась моральная ответственность старшего за младших, ввиду этого старший, чтобы поддержать младших, имел право предоставить им в пользование несколько участков отцовской земли. Установленный в большинстве провинций, этот закон известен под названием «parage», «родственный раздел». Только старший сын приносил оммаж сеньору, он один отвечал за несение службы и исполнение всех обязательств. Он наделял своих младших братьев причитающимися им долями. Иногда, как в Иль-де-Франсе, младшие приносили оммаж старшему. Иногда, как в Нормандии и Анжу, оммажа не приносили, считая, что в силу семейной привязанности среди близких никаких дополнительных форм связи не нужно; так считалось до того дня, когда главный феод и подчиненные ему феоды, переходя от поколения к поколению, стали принадлежать столь отдаленным родственникам, что представлялось уже неразумным полагаться только на голос крови.

Однако эта система не могла предупредить все опасности раздела и избавить от них. Поэтому в Англии, где она была введена после нормандского завоевания, в XII веке от нее уже избавились, вновь вернувшись к строгой передаче по старшинству. В Нормандии, где герцогам удавалось пополнять свои войска в основном за счет своих вассалов, семейный раздел феода допускался только в том случае, если в результате возникало несколько новых рыцарских феодов, которые можно было распределить между наследниками. Если феод был только один, его не делили, и он целиком переходил к старшему. Но следить за исполнением военной обязанности с такой суровостью могла только очень мощная и хорошо организованная местная власть. На остальной территории Франции попытки следовать традиции и избежать раздела хотя бы крупных феодов, которые именовались обычно барониями, ни к чему не повели: наследство стали делить между всеми наследниками без различия. Только оммаж, который приносил старший, оставлял ему и его старшим наследникам некую долю, напоминающую об ушедшей в прошлое неделимости феода. Но впоследствии исчезло и это воспоминание о неделимости; обстоятельства, при которых это произошло, бросают яркий свет на те изменения, которые к этому времени произошли в самом институте феода.

Передача по наследству, прежде чем стать правом, долгое время была милостью. Поэтому казалось уместным, чтобы новый вассал выражал свою благодарность милостивому сеньору подарком, такое обыкновение зафиксировано уже в IX веке. Но в феодальном обществе, построенном на обычаях, любой добровольный дар со временем становился обязанностью. Обязанность подносить сеньору подарки легко превратилась в закон еще и потому, что вокруг уже существовала такая практика. По обычаю весьма отдаленных времен никто не мог вступить во владение крестьянским наделом с сопутствующими ему повинностями по отношению к сеньору, без ритуала инвеституры, которая никогда не была бесплатной. И хотя военный феод находился на особом положении, он все равно был частью весьма запутанной системы всевозможных прав, которая была так характерна для средневекового мира. «Рельеф», «выкуп», «право мертвой руки» — все эти вошедшие в обиход термины свидетельствовали, что во Франции налог за получаемое наследство платил и вассал, и крестьянин, который часто находился на положении раба.

Рельеф принадлежал собственно феодальному праву и был разных видов и категорий. Как почти все аналогичные подати, рельеф до XIII века платили в основном натурой. Но если крестьянин отдавал голову скота в качестве рельефа, то вассал-воин должен был отдать ратные доспехи или коня, а иногда все это вместе. Таким образом сеньор приспосабливал плату к тем обязанностям, которые были связаны с получаемой землей[35]Некоторые историки объясняют существование этого налога тем, что когда-то сеньоры сами экипировали своих вассалов, поэтому выданный доспех должен был вернуться к хозяину по смерти его слуги. Но с тех пор, как феод стал переходить к новому слуге-вассалу, к чему подобное возвращение? Предложенное объяснение имеет только то преимущество, что подчеркивает сходство феодального рельефа с другими повинностями: например, платой за вхождение во владение собственностью ремесленников, которую вносили предметами, которые изготовлял будущий владелец.. Плата вносилась по-разному: то новый владелец должен был принести доспехи, которые иногда, по взаимной договоренности, заменялись суммой денег, равной их стоимости, то должен был отдать упряжь боевой лошади и прибавить к ней определенное количество звонкой монеты. Со временем налог натурой уже не взимали, заменив его денежным эквивалентом. Словом, форм воздаяния было бесконечное множество, в каждой области они могли быть разными и зависеть от случайных факторов. Принципиальные различия были в другом.

В Германии обязанность платить рельеф за феод была очень рано вменена строго определенному кругу людей — его платили держатели подчиненных феодов, чиновники и помощники сеньора, бывшие в прошлом часто рабами. В этом вновь сказалась та иерархичность сословий и имуществ, которая была так характерна для средневекового немецкого общества. Последствия ее были весьма серьезны. Когда примерно к XIII веку обязательства службы практически перестали существовать, и получить благодаря феоду солдат стало почти невозможно, немецкий сеньор практически остался ни с чем: эту потерю понесли в первую очередь государства, поскольку самые многочисленные и богатые феоды зависели, естественно, от королей.

Западные королевства, напротив, прожили промежуточный период: феод, перестав поставлять солдат, сделался источником доходов, и в первую очередь, этим доходом был рельеф, распространенный повсеместно. Английские короли в XII веке получали в качестве рельефа колоссальные суммы. Благодаря рельефу Филипп Август заставил сдаться крепость Жьен, которая открыла ему путь на Луару. Что касается мелких феодов, то их владельцы единодушно сделали своим главным занятием сбор Налогов на наследство, что повело к знаменательным результатам: в XIV веке в парижском районе было официально признано, что налог в виде боевой лошади освобождает вассала от всех обязательств по отношению к сеньору, кроме одного-единственного — не положительного, а отрицательного — вассал не должен был вредить своему господину. Между тем, по мере того как феоды становились вотчиной, наследники все с большей неохотой развязывали свои кошельки, потому что инвеститура воспринималась теперь уже не как милость, а как законное право. Не в силах окончательно отменить этот ритуал, они с течением лет добились того, что как таковой налог был значительно облегчен. В некоторых местах он сохранился только для побочных родственников, чье право на наследство казалось не таким очевидным. В соответствии с переменами, которые начались в XII веке и затронули все ступени социальной лестницы, подати — их сумма менялась и зависела или от произвола сеньора, или от ожесточенного торга, после чего оформлялся особый акт, — наконец были упорядочены: для них были выработаны особые, строго регламентированные тарифы. По распространенному во Франции обычаю за изначальную точку отсчета был принят годовой доход с земли; по нему же рассчитывали стоимость одной денежной единицы, когда курс колебался. Там же, где сумма налога была точно определена в денежных единицах, — самый яркий пример этому Великая Хартия в Англии, — она без конца уменьшалась; начиная с XII века и по наши дни такова судьба всех раз и навсегда определенных сумм.

Мало-помалу споры вокруг налога с наследства изменили подход к самой проблеме наследования. «Родственный раздел» способствовал сохранению обязанности служить, но сильно уменьшал доход от рельефа: сеньор получал его только от потомков по старшей линии. До тех пор, пока военная служба была важнее всего, такое положение дел никого не смущало, но как только возросло желание побольше получать, оно показалось невыносимым. Первым законом, который принял в 1209 году один из Капетингов, была отмена «родственного раздела», его требовали бароны Франции, и получили, надо сказать, без всякого труда от своего короля, который был самым могущественным сеньором своего королевства. Больше вопрос о неделимости имущества не стоял, оно стало правилом. Но раздел и определение количества долей принадлежало теперь непосредственно сеньору. На практике установление Филиппа Августа не так уж строго соблюдалось. Снова старинные традиции родового права вошли в конфликт с правом собственно феодальным: после того, как из-за родственных связей был узаконен раздел феода, те же родственные связи стали работать на то, чтобы эти разделы не нарушили присущую роду солидарность. На деле «родственный раздел» исчезал очень медленно. Когда отношение к нему французского бароната резко изменилось, это означало, что феод, бывший когда-то платой за воинскую службу и верность, окончательно превратился в приносящее доход владение[36]Те же трудности возникли в Англии в 1290 в связи с введением требования обязательного подчинения в связи с передачей феода, что означало по сути невозможность самостоятельного отчуждения земельного владения. Покупатель с этого времени должен был получать землю от сеньора своего продавца..

5. Торговля феодами

В царствование первых Каролннгов мысль о том, что вассал по собственной воле может продать свой феод, показалась бы вдвойне абсурдной: во-первых, имение ему не принадлежало, а во-вторых, он сам был обязан платить за него личным исполнением определенных обязательств. С годами суть условий первоначального договора все больше забывалась, и вассалы в случае нехватки денег или избытка щедрости все свободнее располагали тем, что привыкали считать своим имуществом. Немало способствовала этому и церковь, которая на протяжении всего Средневековья весьма плодотворно трудилась над ослаблением как семейных, так и вассальных уз, мешающих распоряжаться собственностью по личному усмотрению: без пожертвований, «гасящих адский огонь, как вода», это пламя полыхало бы неугасимо, а религиозные общины погибли бы от истощения, если бы сеньоры, у которых не было ничего, кроме феода, не имели возможности отделить от доставшегося им от предков имения какой-либо части в пользу Господа и Его святых. По сути дела, отчуждение феода содержало в себе два совершенно различных аспекта.

Обычно собственно феод переходил при разделении надела на какую-то часть доставшейся по наследству земли. Традиционные повинности, которые отягощали всю землю, собирались на определенной ее доле, остававшейся в руках вассала. Так что выходило, что и в случае раздела сеньор практически ничего не терял; потеря могла произойти в совсем уж невероятном случае конфискации земли или превращения ее в выморочное имущество. Была другая опасность — опасность, что уменьшившийся феод не даст возможности зависимому исполнять свои обязанности. Частичное отчуждение феода с освобождением от повинностей тех жителей, которые жили на этой земле, во французском праве называлось «сокращение феода», а значит, и обесценивание. И к разделу, и к сокращению в разных местностях относились по-разному. В одних раздел в конце концов признали законным, но внесли ограничивающие условия. В других стояли до конца, считая необходимым согласие непосредственного сеньора, то есть всей цепочки сеньоров, находящихся один над другим на ступеньках социальной лестницы. Безусловно, это согласие зачастую покупалось, и поскольку оно стало возможностью получения выгоды, в нем отказывали все реже и реже. Мы опять видим, как стремление к выгоде вступает в противоречие с интересами службы.

Полное отчуждение феода в еще большей степени противоречило духу отношений вассала и господина. И дело было даже не в том, что вместе с землей исчезали обязательства, а в том, что изменился вассал. Эта ситуация доводила до крайности тот же парадокс, который возникал при наследовании. Но при наследовании, имея некоторую долю оптимизма, можно было надеяться на верность рода вассалов роду господ. А на какую привязанность можно было рассчитывать, если незнакомец приобрел обязательства вассала лишь как «довесок» к выгодной покупке? Опасность, правда, могла быть устранена, если сеньора будут заранее вводить в курс дела. Так и начали делать почти с самого начала. А точнее, сеньор забирал обратно феод, а потом, если была на то его воля, отдавал его покупателю, который до этого приносил ему оммаж. Само собой разумеется, что обычно все это готовилось, и продавец или даритель могли расстаться с феодом только после того, как сеньор познакомится с тем, кто заменит продавца и с кем ведутся переговоры. Подобная процедура, надо думать, стала существовать почти сразу, как только появились феоды и «дарения». И точно так же, как в случае с наследованием, главный этап можно было считать пройденным, когда сеньор сначала практически, а потом юридически потерял право отказывать в новой инвеституре.

Но не будем думать, что подобное изменение произошло плавно. Ввиду анархии, царящей в X и XI веках, права сеньоров на феод были основательно позабыты. Они будут вновь восстановлены в следующем веке, благодаря, с одной стороны, успеху юридической мысли, а с другой, под давлением тех государств, которые были заинтересованы в надежности феодальных отношений. Так было с Англией времен Плантагенетов. Воскрешение и укрепление старинных принципов происходило почти повсеместно. В XIII веке сеньор с большим правом и гораздо тверже мог воспротивиться передаче феода церкви, чем раньше. Церковь приложила немало усилий, чтобы стать самостоятельной структурой в феодальном обществе, духовные лица были избавлены от воинской повинности, но именно это служило законным основанием отказа в феоде духовенству. В то же время короли и другие власть имущие покровительствовали церкви, видя в ней то поддержку против нежелательных посягательств, то возможность сбора налогов.

Но согласие сеньоров очень скоро изменило характер — подобное изменение нам знакомо: через некоторое время оно превратилось в законный налог на перемену владельца. У сеньора была и еще одна возможность, он мог оставить феод за собой, выплатив компенсацию покупателю. Ослабление сеньориальной власти выражалось точно так же, как и ослабление родовых связей; вместе с тем виден и обратный параллелизм: где (как, например, в Англии) не привился обычай «отступного» за наследство, не возник и выкуп за феод. Однако привилегия сеньора выкупать феод явственнее всего показывает, что феод преобразился в вотчину, так как сеньору для того, чтобы вернуть себе свое законное имущество, нужно было отныне вносить ту же сумму, что и покупателю. Начиная с XII века феоды продавались или уступались почти что свободно. Верные занялись торговлей. Торговля не укрепила их верности.