XIX
Они заехали в корчму, где в высокой горнице им дали пообедать. Уленшпигель распахнул окно и выглянул в сад. Здесь гуляла девушка, полненькая, с пышной грудью и золотистыми волосами. Она была в одной юбке, белой полотняной рубашке и вышитом черном переднике с кружевами.
Сорочки и прочее женское белье сушилось на протянутых веревках. Девушка снимала сорочки, вешала их снова, вертелась туда и сюда, улыбалась Уленшпигелю, посматривала на него и, наконец, сев на одну из привязанных веревок, начала на ней качаться, как на качелях.
По соседству кричал петух, и кормилица играла с ребенком, поворачивая его лицом к стоящему перед ней мужчине.
— Боолкин, улыбнись папаше.
Ребенок заревел.
Хорошенькая девушка все ходила по садику, снимая и вешая белье.
— Это шпионка, — сказал Ламме.
Девушка закрыла глаза руками и, смеясь, смотрела сквозь пальцы на Уленшпигеля.
Потом она обеими руками приподняла свои груди и дала им скользнуть вниз и снова стала качаться, не дотрагиваясь ногами до земли. Она вертелась на веревках, точно волчок, юбки ее развевались, и Уленшпигель смотрел, как сверкает на солнце белизна ее полных рук, обнаженных до плеч.
Так вертелась она и смеялась и посматривала на него. Он вышел, чтобы встретиться с нею.
Ламме шел за ним следом. Он искал дыру в садовом плетне, чтобы пробраться внутрь, но не нашел.
Увидев, что они ищут ее, девушка снова, смеясь, поглядела на них сквозь пальцы.
Уленшпигель пытался пролезть сквозь плетень, но Ламме удерживал его, говоря:
— Не ходи, это шпионка, быть нам на костре.
Девушка все разгуливала по садику, прикрывала личико передником и смотрела сквозь его кружева, выглядывая, не идет ли к ней ее случайный приятель.
Уленшпигель совсем уж собрался перескочить через плетень, но Ламме не пускал, схватил его за ногу и стащил, говоря:
— Плаха, топор и виселица. Это шпионка, не ходи туда.
Уленшпигель сидел на земле, возясь с Ламме, а девушка высунула голову из-за плетня-и крикнула:
— Прощайте, сударь! Пусть Амур побережет ваши любовные усилия до другого случая.
И из-за плетня доносился ее насмешливый хохот.
— Ах, — сказал он, — точно пучок иголок впился в ухо.
Дверь с шумом захлопнулась.
Уленшпигель был мрачен, а Ламме все удерживал его и говорил:
— Ты перебираешь нежные соблазны ее прелестей, которые не достались тебе, а она шпионка. И хоть печальна эта утрата, а для тебя к лучшему.
Уленшпигель не ответил ни слова, и оба вновь сели на своих ослов и поехали.