XLIII
Около этого времени, среди бела дня, пятнадцатилетняя девочка шла через дюны из Гейста в Кнокке. Никто не боялся за нее, так как все знали, что оборотни и души осужденных на муку адскую нападают только по ночам. Она несла в кошельке сорок восемь серебряных су, всего на четыре золотых флорина, которые ее мать, Тория Питерсон, проживавшая в Гейсте, задолжала за одну покупку ее дяде, Яну Рапену, проживающему в Кнокке. Девочка, по имени Беткин, надела свое лучшее платье и весело пошла в путь.
Когда она не вернулась к вечеру, мать было встревожилась, но, решив, что девочка осталась переночевать у дяди, успокоилась.
На другой день рыбаки, возвратившиеся с уловом с моря, вытащили на берег и перегрузили здесь свою рыбу на повозки, чтобы продать ее гуртом с торгов на рынке в Гейсте. Подымаясь по дороге, покрытой ракушками, они нашли на дюне раздетый — даже без рубашки — и ограбленный труп девочки, лежащей в крови. Подойдя ближе, они увидели на ее прокушенной шее следы длинных острых зубов. Она лежала на спине; глаза ее были широко раскрыты и устремлены в небо, изо рта, тоже раскрытого, как будто вырывался предсмертный крик.
Покрыв тело девочки плащом, они понесли его в Гейст в общинный дом. Здесь собрались старшины и подлекарь, который объявил, что это не просто волчьи зубы, а зубы weer-wolf’а, злого оборотня, принявшего вид волка, и что надо молить господа, чтобы он избавил землю Фландрскую от этой напасти.
Во всем графстве, особенно в Дамме, Гейсте и Кнокке, были установлены особые церковные службы и молитвы.
И народ со стенаниями наполнял церкви.
И тело девушки было выставлено в гейстской церкви, и мужчины и женщины рыдали при виде этой бедной окровавленной и истерзанной шейки. И мать кричала в церкви:
— Я пойду на этого оборотня и загрызу его своими зубами.
И женщины плакали и подбивали ее сделать это; но некоторые говорили:
— Ты не вернешься домой.
И она отправилась с мужем и двумя своими братьями. Все были хорошо вооружены и разыскивали волка на берегу, на дюнах и в долине. Но они не нашли его. И мужу пришлось отвести ее домой, так как в холодные ночи она простудилась; они ухаживали за ней и чинили сети для ближайшей ловли.
Комендант города Дамме, рассудив, что оборотень в образе волка — это зверь, живущий кровью, но не грабящий мертвецов, заявил, что он, очевидно, привлекает своими следами бродяг, которые рыщут по дюнам, чтобы воспользоваться гнусной добычей. Поэтому он созвал колоколом все население и повелел всем и каждому запастись оружием и палками, преследовать всех нищих и бродяг, забирать их и обыскивать, нет ли в их карманах золотых дукатов или чего-нибудь из платья убитых. А затем здоровых нищих и бродяг надлежит отправлять на королевские галеры, старых же и больных отпускать на волю.
Но из поисков ничего не вышло.
Уленшпигель отправился к коменданту и заявил ему:
— Я убью оборотня.
— Откуда у тебя такая уверенность? — спросил тот.
— Пепел Клааса стучит в мое сердце, — ответил Уленшпигель. — Дайте мне разрешение работать в общинной кузнице.
— Изволь, — сказал комендант.
Уленшпигель, не говоря никому в Дамме ни слова о своем намерении, отправился в кузницу и тайно выковал там отличный большой капкан для ловли диких зверей.
Следующий день, суббота, был излюбленным днем оборотня, и Уленшпигель вышел из Дамме. У него было с собой письмо коменданта к священнику в Гейсте, а под плащом он нес капкан; кроме того, он захватил с собой хороший самострел и острый нож. В Дамме он сказал:
— Пойду настреляю чаек и из пуха их сделаю подушку для госпожи комендантши.
По пути в Гейст он вышел к берегу, где море грохотало, как гром, ударяясь волнами о землю, и ветер, несясь из Англии, завывал в снастях прибитых к берегу судов. И один рыбак сказал ему:
— Погибель наша — этот скверный ветер. Еще ночью море было совершенно спокойно, но с рассвета вдруг разбушевалось. Нельзя выехать на ловлю.
Уленшпигель был доволен, так как теперь был уверен, что ночью есть кому прийти к нему на помощь, если понадобится.
В Гейсте он направился к священнику и передал ему письмо. Священник сказал ему:
— Ты молодец; но знай, что, кто бы ни ходил в субботу ночью в дюны, его находят на песке мертвым. Рабочие, починяющие плотины, и прочие ходят по нескольку человек. Уже темнеет. Слышишь, как воет weer-wolf в своем углу? Неужто он, как и накануне, всю эту ночь будет выть так ужасно на кладбище? Да благословит тебя господь, сын мой, но лучше не ходи.
И священник перекрестился.
— Пепел стучит в мое сердце, — ответил Уленшпигель.
— Ну, если ты так исполнен мужества, я помогу тебе.
— Отец, — сказал Уленшпигель, — вы бы сотворили благое дело и для меня и для бедной округи, доведенной до отчаяния, если бы вы отправились к Тории, матери убитой девушки, и к ее обоим братьям и сообщили им, что волк поблизости и что я решил подстеречь и убить его.
Священник ответил:
— Если ты еще не знаешь, на какой дороге тебе его ждать, то стань на той, которая ведет к кладбищу. Она проходит меж двух живых изгородей. Два человека не могут на ней разойтись.
— Там я и буду поджидать, — сказал Уленшпигель, — а вы, отец, благородный сотрудник в деле освобождения, прикажите и повелите матери девушки, ее мужу и братьям быть в церкви хорошо вооруженными, прежде чем пробьет вечерний колокол. Если они услышат, что я закричал чайкой, значит я видел оборотня. Тогда пусть они ударят в набат и прибегут ко мне на помощь. Есть еще смелые люди?
— Нет, не найдется, сын мой, — сказал священник. — Рыбаки боятся оборотня больше, чем чумы и смерти. Ах, не ходи туда!
Уленшпигель ответил:
— Пепел стучит в мое сердце.
— Я сделаю по-твоему, будь благословен, — сказал священник. — Хочешь пить или есть?
— И пить и есть, — ответил Уленшпигель.
Священник дал ему пива, хлеба и сыра. И Уленшпигель поел, выпил и пошел.
И, идя своей дорогой и подняв глаза, он видел, как сидит его отец Клаас в сиянии подле господа-бога в небесах, озаренных блеском месяца; он смотрел на море и тучи и слушал завывания ветра, дувшего со стороны Англии, и говорил:
— О черные тучи, так стремительно несущиеся, повисните, как месть, на ногах убийцы. Ты, грохочущее море, ты, небо, омрачившееся, как пасть преисподней, вы, волны, скользящие своими пенистыми гребнями по мрачным водам и яростными нетерпеливыми толчками сотрясающие друг друга; вы, бесчисленные огненные звери, быки, барашки, кони, змеи, несущиеся по течению или, поднявшись, изрыгающие огненный дождь; ты, черное-пречерное море, ты, скорбью омраченное небо, придите все и помогите мне справиться с оборотнем, злым убийцей молодых девушек. И ты, ветер, жалобно завывающий в зарослях дюн и в корабельных снастях, ты — голос жертв, взывающих к господу о мести, о том, чтобы он был мне помощником в моем замысле.
И он спустился в долину, покачиваясь, точно голова его отяжелела от излишней выпивки, а желудок — от капусты.
Он напевал, икал, зевал, плевался, иногда останавливался, делая вид, будто его рвет, но в действительности он и минуты не переставал зорко следить за окружающим; и, услышав вдруг дикое завывание, он остановился и начал блевать, притворяясь мертвецки пьяным.
При ярком свете луны он отчетливо увидел длинную фигуру волка, подвигавшегося к кладбищу.
Он снова закачался и пошел по тропинке меж зарослей. Здесь он как будто споткнулся, а сам поставил капкан навстречу оборотню. Затем зарядил самострел, прошел десять шагов дальше и остановился, все качаясь, как пьяный, икая, крякая, но на самом деле дух его был ясен и глаза и уши напряженно внимательны.
И он не видел ничего, кроме черных туч, с безумной быстротой мчавшихся по небу, и приземистой, короткой, коренастой черной фигуры, приближавшейся к нему, и не слышал ничего, кроме жалобного завывания ветра и бушующего моря и скрипа усеянной ракушками тропинки под тяжелыми неровными шагами.
Он притворился, будто хочет сесть, тяжело упал, будто пьяный, на дорогу и стал блевать на нее.
И тут в двух шагах он услышал лязг железа, потом удары капкана, который захлопнулся, и крик человека.
«Оборотень попал передними лапами в ловушку, — размышлял он, — вот он подымается, старается сбросить капкан и убежать, но уйти ему от меня не удастся».
И он выстрелил из самострела и попал ему в ногу.
— Он ранен, — сказал Уленшпигель и закричал чайкой.
Тотчас с колокольни понеслись звуки набата, и пронзительный голос мальчика закричал на все местечко:
— Вставайте, люди спящие, оборотень пойман!
— Слава богу! — сказал Уленшпигель.
Первые прибежали с фонарями Тория, мать убитой Беткин, муж ее Лансам, ее братья Иост и Михиель.
— Пойман? — спрашивали они.
— Вон он на дороге, — сказал Уленшпигель.
— Слава богу! — вскричали они и перекрестились.
— Кто там звонит? — спросил Уленшпигель.
Это мой старший сын, — ответил Лансам, — младший бегает по городу, стучится в дома и объявляет, что оборотень пойман. Спасибо тебе!
— Пепел стучит в мое сердце, — отвечал Уленшпигель.
Вдруг оборотень заговорил:
— Сжалься надо мной, Уленшпигель.
— Волк заговорил, — изумились все и перекрестились.
— Это дьявол, он уже знает имя Уленшпигеля.
— Пожалейте, — продолжал голос, — помилуйте меня. Пусть смолкнет колокол: он звонит за упокой души усопших. Я не волк. Мои руки перебиты капканом, я стар и истекаю кровью. Сжальтесь! Что это за пронзительный детский голос, будящий весь город. Сжальтесь!
— Я слышал когда-то твой голос! — крикнул Уленшпигель. — Ты рыбник, убийца Клааса, вампир, загрызший девочку. Земляки и землячки, не бойтесь. Это старшина рыбников, по вине которого умерла в горе Сооткин.
И одной рукой он схватил его за горло, другой вытащил свой нож.
Но Тория, мать убитой Беткин, удержала его.
— Его надо взять живьем! — кричала она и рвала клочьями его седые волосы и царапала ему ногтями лицо.
И она выла от горя и ярости.
И оборотень, руки которого были защемлены в капкане, бился на земле от нестерпимой боли, крича:
— Сжальтесь, сжальтесь! Уберите эту женщину! Дам два червонца! Разбейте колокола! Где эти дети, которые кричат так невыносимо?
— Возьмите его живьем, — кричала Тория, — пусть заплатит!.. А, колокола! По тебе это погребальный звон, убийца! На медленном огне! Раскаленными клещами! Пусть заплатит за все!
И она подняла лежавшую на дороге вафельницу с длинными ручками. Взглянув на нее при свете факелов, она увидела, что внутри пластинок, изрезанных по брабантскому образцу глубокими бороздами, приделаны еще длинные острые зубья, так что в целом эта вафельница напоминала железную пасть; когда ее раскрывали, они имела вид разверстого зева охотничьей собаки.
Тория держала вафельницу, открывала, захлопывала и, точно в припадке бешенства, звякала железом. Она скрежетала зубами, хрипела, как умирающая, стонала от невыносимых страданий неутоленной мести, кусала рыбнику вафельницей руки, ноги, все тело и особенно старалась захватить горло. И при каждом укусе она приговаривала:
— Так он кусал мою Беткин этими зубами. Теперь он платит! А, кровь течет, убийца? Господь справедлив. Погребальный звон! Беткин зовет меня отомстить. Чувствуешь зубы? Это господня пасть.
И она непрерывно и безжалостно кусала его и, когда не удавалось укусить, била его железом. Но так велика была ее жажда мести, что она не убила его.
— Пощадите! — кричал рыбник. — Уленшпигель, ткни ножом, я скорее умру! Убери эту бабу! Разбей погребальные колокола, убей этих кричащих детей!
А Тория все кусала его, пока один старик, сжалившись, не отобрал у нее вафельницу.
Тогда Тория стала плевать ему в лицо, вырывала у него волосы и говорила:
— Медленным огнем и раскаленными клещами — вот как ты расплатишься. Я своими ногтями выцарапаю тебе глаза!
Между тем, услышав, что оборотень не дьявол, а человек, подошли из Гейста все рыбаки, мужчины и женщины. Некоторые были с фонарями и с горящими факелами. Все кричали:
— Подлый убийца! Где ты спрятал золото, которое награбил у своих несчастных жертв? Пусть все отдаст назад.
— У меня ничего нет! Пощадите! — отвечал рыбник.
И женщины бросали в него камнями и песком.
— Вот расплата, вот расплата! — кричала Тория.
— Помилуйте! — взывал он. — Я истекаю кровью! Пощадите!
— Твоя кровь! — кричала Тория. — Еще хватит довольно, чтобы ты мог расплатиться ею. Смажьте бальзамом его раны. На медленном огне — вот твоя расплата; а руки ему оторвут раскаленными клещами. Он заплатит.
И она бросилась бить его, но упала на землю без сознания, как мертвая; и так оставили ее, пока она не пришла в себя.
А Уленшпигель, высвободив между тем руки рыбника из капкана, увидел, что на правой руке у него нехватает трех пальцев.
Он приказал потуже связать его и положить в корзину для рыбы. И мужчины, женщины и дети двинулись в Дамме, чтобы искать там суда и расправы, и поочередно несли корзину. И они несли также фонари и факелы.
И рыбник, не умолкая, повторял:
— Разбейте колокола! Убейте кричащих детей!
И Тория говорила:
— Пусть заплатит! Медленный огонь, раскаленные клещи — вот плата!
Затем все умолкли. И Уленшпигель слышал только порывистое дыхание Тории, тяжелые шаги мужчин по песку и громовой шум бушующего моря.
С тоской в душе смотрел он на яростно несущиеся по небу тучи, на море, где сталкивались огненные барашки, и на озаренное светом фонарей и факелов бледное лицо рыбника, который не отрывал от него своего злобного взгляда.
И пепел стучал в его сердце.
Четыре часа шли они таким образом, пока не пришли в Дамме, где встретила их толпа народа, уже знавшего о том, что произошло. Все хотели видеть рыбника, и толпы шли за рыбаками с пением, пляской и криками: «Поймали оборотня! Поймали убийцу! Слава Уленшпигелю! Да здравствует наш брат Уленшпигель! Lange leven onsen broeder Ulenspiegel!»
Это было точно народное восстание.
Когда они проходили мимо дома коменданта, тот вышел на шум и сказал:
— Ты победитель! Слава Уленшпигелю!
— Пепел Клааса стучал в мое сердце, — ответил Уленшпигель.
— Ты получишь половину достояния убийцы, — сказал комендант.
— Раздайте пострадавшим, — ответил Уленшпигель.
Явились Неле и Ламме. Неле смеялась и плакала от радости и целовала своего милого Уленшпигеля, а Ламме грузно плясал вокруг него, шлепая его по животу, и говорил:
— Вот кто смел, и тверд, и верен: это мой разлюбезный товарищ! У вас нет таких, вы, люди с равнины.
Но рыбаки смеялись и зубоскалили над ним.