XXII

В этот день флот пировал. Несмотря на резкий декабрьский ветер, несмотря на снег и дождь, все гёзы флота были на палубе. Серебряные полумесяцы тускло светились на зеландских шляпах.

И Уленшпигель пел:

Лейден освобожден, и кровавый герцог

Из Нидерландов бежит.

Гремите, притихшие колокола,

Перезвоном наполните воздух!

Бутылки и кружки, звените!

Вспоминая удары, собака

С поджатым хвостом

И глазом, залитым кровью,

Все оглядывается на палку,

И отвислая челюсть ее дрожит.

Он уехал, герцог кровавый!

Бутылки и кружки, звените!

Да здравствует гёз!

Собака могла б укусить хоть себя,

Да палкой выбиты зубы.

И с опущенной мордой она вспоминает о днях,

Когда ей разрешалось всласть убивать.

Он уехал, герцог кровавый!

Так бей в барабан славы,

Так бей в барабан войны!

Да здравствует гёз!

Альба дьяволу крикнул: «Продам я тебе

Мою душу собачью за час только силы».

«Так дорого? — дьявол сказал. — Для меня

Все равно что душа твоя, что селедка».

Да, зубов теперь не вернешь,

Распрощайся с кусками потверже.

Он уехал, герцог кровавый!

Да здравствует гёз!

Кривые чесоточные дворняги,

Что у мусорных ям не живут — прозябают,

Подымают лапу одна за другой

Из презренья к тому, кто любил мертвечину.

Да здравствует гёз!

Да, любил не друзей он, не женщин,

Не веселье, не солнце и не короля своего,

А свою лишь невесту — Смерть.

И она-то, готовясь к помолвке,

Перебила лапы ему:

Непокалеченных Смерть не терпит…

Бей в барабан торжества!

Да здравствует гёз!

И кривые чесоточные дворняги

Снова лапу свою подымают,

Обдавая чем-то горячим его.

А за ними — борзые, овчарки,

Собаки из Венгрии и Брабанта,

Из Намюра и Люксембурга…

Да здравствует гёз!

И угрюмо, с пеной на морде,

Он домой — чтоб издохнуть — ползет.

Бьет ногами его хозяин:

Слишком мало кусал и грыз.

Он в аду свою свадьбу справляет.

«Герцог мой» его Смерть зовет.

Он ее «Инквизицией» кличет.

Да здравствует гёз!

Гремите, притихшие колокола,

Перезвоном наполните воздух!

Бутылки и кружки, звените!

Да здравствует гёз!