XXII
В этот день флот пировал. Несмотря на резкий декабрьский ветер, несмотря на снег и дождь, все гёзы флота были на палубе. Серебряные полумесяцы тускло светились на зеландских шляпах.
И Уленшпигель пел:
Лейден освобожден, и кровавый герцог
Из Нидерландов бежит.
Гремите, притихшие колокола,
Перезвоном наполните воздух!
Бутылки и кружки, звените!
Вспоминая удары, собака
С поджатым хвостом
И глазом, залитым кровью,
Все оглядывается на палку,
И отвислая челюсть ее дрожит.
Он уехал, герцог кровавый!
Бутылки и кружки, звените!
Да здравствует гёз!
Собака могла б укусить хоть себя,
Да палкой выбиты зубы.
И с опущенной мордой она вспоминает о днях,
Когда ей разрешалось всласть убивать.
Он уехал, герцог кровавый!
Так бей в барабан славы,
Так бей в барабан войны!
Да здравствует гёз!
Альба дьяволу крикнул: «Продам я тебе
Мою душу собачью за час только силы».
«Так дорого? — дьявол сказал. — Для меня
Все равно что душа твоя, что селедка».
Да, зубов теперь не вернешь,
Распрощайся с кусками потверже.
Он уехал, герцог кровавый!
Да здравствует гёз!
Кривые чесоточные дворняги,
Что у мусорных ям не живут — прозябают,
Подымают лапу одна за другой
Из презренья к тому, кто любил мертвечину.
Да здравствует гёз!
Да, любил не друзей он, не женщин,
Не веселье, не солнце и не короля своего,
А свою лишь невесту — Смерть.
И она-то, готовясь к помолвке,
Перебила лапы ему:
Непокалеченных Смерть не терпит…
Бей в барабан торжества!
Да здравствует гёз!
И кривые чесоточные дворняги
Снова лапу свою подымают,
Обдавая чем-то горячим его.
А за ними — борзые, овчарки,
Собаки из Венгрии и Брабанта,
Из Намюра и Люксембурга…
Да здравствует гёз!
И угрюмо, с пеной на морде,
Он домой — чтоб издохнуть — ползет.
Бьет ногами его хозяин:
Слишком мало кусал и грыз.
Он в аду свою свадьбу справляет.
«Герцог мой» его Смерть зовет.
Он ее «Инквизицией» кличет.
Да здравствует гёз!
Гремите, притихшие колокола,
Перезвоном наполните воздух!
Бутылки и кружки, звените!
Да здравствует гёз!