IX. Таськины проделки
Прошла уже неделя с того дня, как Аграфена была назначена в дом на работы. Боярин ни разу не потребовал ее к себе, не взглянул на нее. Казалось, он о ней забыл и думать. Опасения Груни разбивались, и она опять стала такою же веселой, такою же хохотуньей, какою ее привыкли знать ее подруги. Со всеми сотоварками по работе она сдружилась, и случившееся в первый день ее поступления в господский дом, казалось, было предано полному забвению как ею самой, так и ее сотоварками. Только одна Таисия как-то странно на нее посматривала, хотя не проявляла резко своей неприязни. Порою Груня также подмечала на себе грустный взгляд старухи Феклы Федоровны, и вопрос: "Почему Фоминична так смотрит на нее?" -- не раз мелькал в ее голове. Но через мгновение старая ключница опять принимала обычный вид, спокойный и довольный, и Аграфена успокаивалась.
Одно ее огорчало: Илья как будто бы несколько переменился к ней. Правда, он по-прежнему жарко целовал ее, -- пожалуй, еще жарче, -- по-прежнему крепко обнимал, но что-то странное подмечала Груня иногда в его глазах. Они смотрели пытливо, почти подозрительно.
-- Что ты, Илья? -- спрашивала Груня, подметив такой взгляд.
-- Как "что"? Я ничего... -- бормотал он и называл ее любимой своей, голубкой, а через минуту опять новый такой же пытливый взгляд.
Конечно, трудно было догадаться девушке, "откуда ветер дует". Перемену в Илье Лихом -- так этот холоп был прозван своими товарищами -- она приписывала только себе, винила себя, что мало ласкова с ним, что редко видится, и старалась поэтому пользоваться всякою свободною минутой, чтобы с ним повидаться, удваивала свои ласки. Но это мало помогало -- Илья с каждым днем становился все мрачнее, и уже не подозрение, а злобу выражали его глаза.
А "ветер дул" ни откуда более, как со стороны Таисии.
Она почти каждый день, как будто случайно, встречалась с Ильей, Заговаривала с ним и целый ушат клеветы выливала на голову бедной девушки. Разговор она заводила исподволь: сперва начинала жалеть "бедную Груньку", потом следовало: "а только, знаешь, и сама она..." и черная клевета слагалась нить за нитью в крепкую сеть.
Илья посылал Таську Рыжую ко "всем чертям", обрывал ее, говорил, что она врет, даже бросался на нее с кулаками. Она уходила с оскорбленным видом, бормоча:
-- Мне что ж! Я ведь для тебя... Коли хочешь, так пусть она тебя за нос водит.
А Илья оставался мрачный, расстроенный. Он не верил, не хотел верить, но сбмнение против воли уже шевелилось в его уме.
"А что, если и впрямь?" -- мелькала мысль, но он гнал ее, как недостойную.
А на другой день новые нагороры, новые муки. Злое семя было брошено и давало всход.
-- Жаль Груньку, -- сказала однажды Илье Таська Рыжая.
-- Ну, что еще? -- недовольно спросил он ее.
-- Совсем пропадает девчонка!
-- Опять брехать начнешь?
-- Брехать так брехать. Не любо -- не слушай. Сам же в дурнях останешься.
-- Ты ведь брехунья ведомая.
-- Брехунья, брехунья! Не я одна -- все скажут, спроси любую.
-- Да что скажут-то? -- презрительно спрашивал Илья, а сам побледнел.
-- Да то и скажут, что Грунька сама в полюбовницы боярские хочет.
-- Не ври! -- гневно обрывал ее Илья.
-- Скажи правду получше меня, коли сумеешь. Спроси кого хошь, было али не было, что сегодня утречком подходит Фекла Фоминична показывать вышивку гладью, а Грунька ей: "Полно, бабушка, Фекла Фоминична, говорит, все равно гладью мне не шить: не так моя жизнь устроится". И смеется сама... Этакая оглашенная!
У Ильи глаза налились кровью.
-- Врешь, врешь, поганая! -- крикнул он и замахнулся.
Таська отбежала и закричала издали:
-- Бесстыжая девка твоя Грунька! И сам ты дурак -- и ничего больше. Ему правду говорят, добра желаючи, а он: "Врешь! Врешь!" Дурень, пра, дурень!
Слова Рыжей не были голым вымыслом, в них была доля истины, как во всякой клевете, но этой истине был придан иной смысл. Действительно, Груня сказала ту фразу, которую Таиса передала Илье, но в передаче был отрезан конец ее: после "не так моя жизнь устроится" Груня добавила: "чай, как выйду за Ильюшу моего, так мне придется не узоры шелковые выводить, а щи да кашу варить -- вот этому бы учиться надо".
На Илью этот разговор с Таисой подействовал самым удручающим образом. Он не помнил себя от гнева и ревности. Когда вечером он свиделся с Груней, он обошелся с нею так грубо, как никогда прежде, и она ушла от него в слезах.
Илья понял, что, если так пойдет дальше, то выйдет Бог знает что. Надо было положить конец мукам. Он решил не медлить более со сватовством и, выбрав минуту, когда боярин будет в духе, попросить у него дозволения взять за себя Аграфену. Без того ему нельзя было жениться. Он не был крепостным -- тогда крепостного права еще не существовало -- он был в кабале у боярина, т. е. обязался быть его рабом, пока не уплатит занятой у боярина суммы, а нужной суммы, быть может, очень малой, каких-нибудь трех -- пяти рублей, взять было неоткуда, и кабала превращалась в полное господство одного над другим.