VII. Земля и небо
Перейдя обширный двор и поднявшись на крыльцо, Марк Данилович вступил в просторные сени. Молодой холопчик, низко поклонившись боярину, помог ему снять кожух и отворил дверь в светлицу.
-- Пожалуй, господин! Василиса Фоминична обождать малость просила, -- сказал он.
Марк вошел и осмотрелся. Убранство светлицы мало чем отличалось от обычного. Те же лавки вдоль стен, покрытые вышитыми полавошниками, стол дубовый с бранною белою скатертью, поставец с посудою, иконы в углу. Обилие посуды в поставце и золоченые, усыпанные драгоценными камнями оклады икон указывали на зажиточность хозяев.
Скрипнула дверь. Это входила хозяйка.
Василиса Фоминична оказалась еще очень не старой женщиной. Ее можно было бы принять за девушку, если бы ее голову не прикрывала голубая атласная кика -- знак, что она замужняя илц вдова. Кика была богатая; верхний и нижний края ее были унизаны жемчугом, с боков были две золотых "запоны" -- рубины так ихсветились на них кровавым светом. Не менее богат, чем кика, был и сарафан: шитый из голубого, того же цвета, как и кика, байберека [Байберек -- шелковая ткань; она бывала с золотыми или серебряными узорами; бывала гладкая разных цветов.], ой был от ворота до пола застегнут такими пуговицами, которые одни стоили не дешевле иной деревеньки; в каждой из них, что слезинка, сверкал алмаз. Стан боярыни был перетянут поясом с жемчугом и топазами; пояс был застегнут золотой запоною, с которой спускалась голубая кисть, перевитая золотыми нитями. Роскошный наряд был как нельзя более к лицу его обладательнице. Высокая, белая, с голубыми глазами с поволокой -- она была типом русской красавицы. Против обычая, на лице ее не было наложено румян, и на щеках играл природный румянец.
При входе ее Марк Данилович низко поклонился. Она слегка кивнула ему головой и улыбнулась, и в этот миг лицо ее стало еще красивее -- казалось, ряд белых зубов, сверкнувший из-под алых губ, кинул на него световой отблеск.
Молодая боярыня заговорила певуче и мягко:
-- Недалече путь держишь?
-- Издалече! Из-за моря.
-- Из-за моря? Куда ж едешь?
-- К дяде своему Степану Степановичу Кречет-Буйтурову.
-- Знакома с ним, знакома. Его вотчина недалеко отсюда. Садись... Как тебя по имени, по отчеству?
-- Марк Данилович.
-- Садись, Марк Данилыч, а я сейчас распоряжусь...
-- Не надо, Василиса Фоминична.
-- Ни-ни! И заикнуться не смей! Я -- сердитая вдова!
И она шутливо погрозила ему пальцем, потом крикнула:
-- Степанида!
Молодая холопка, неслышно ступая поршнями [Поршни -- кусок кожи, стянутый ремнями по краям.], вошла в светлицу и остановилась у дверей.
-- Подай-ка ты нам перекусить.
-- Чего прикажешь?
-- А вот подумаем... Гуська у нас от обеда осталось?
-- Есть, есть.
-- Его подай. Опять же есть пирожок с бараниной, сырнички. А потом подай груздей солененьких, белых грибов в уксуску... Осетринки холодной подай -- вчера, кажись, не всю доели?
-- Осталось ее порядочно.
-- Ну, вот. А потом...
-- Да побойся Бога, Василиса Фоминична! Али закормить меня хочешь! -- вскричал Марк Данилович.
Боярыня опять шутливо погрозила ему, и еще долго продолжалось ее: "А потом, а потом"...
Словно по волшебству, накрылся стол и уставился самыми разнообразными снедями, начиная от гуся с капустой и кончая икрой. Появились между снедями и мед разных сортов -- смородинный, вишневый, можжевеловый -- видно, у боярыни Доброй был изрядный запас его в медуше [погреб, где хранится мед] -- и наливки и даже романея [Бургонское вино].
За время своего пути Марку Даниловичу не раз приходилось просить гостеприимства в боярских усадьбах и угощаться в них, поэтому он хорошо знал, что гостю нужно как можно более притворно отказываться. Но Василиса Фоминична так умела потчевать, что долго церемониться не приходилось, и проголодавшийся с дороги боярин, забыв про всякие обычаи, изрядно приналег на кушанья.
Пока он ел, вся беседа состояла в том, что он отказывался, а она угощала. Но, когда с едою было покончено и в руках хозяйки и гостя появились кубки, беседа оживилась. Старый мед бил в голову, наливка тоже не была легка. Молодой боярин после нескольких кубков почувствовал легкую тяжесть в голове и заметно повеселел. Василиса Фоминична тоже пригубила не один кубок, и румянец ярче вспыхнул на ее щеках, а в глазах засветились огоньки.
Марк рассказывал о Венеции и своем житье там, о трудностях, приключениях и опасностях, пережитых в пути. Он говорил, а сам смотрел на красивое лицо боярыни, на ее полную белую шею. Он чувствовал на себе ее взгляд, и, когда встречался с ним, ласкою и теплом веяло на него от этого взгляда. Близость красавицы женщины оживляла его не меньше меда и наливок. А молодая хозяйка как будто нарочно выставляла маленькую белую руку, наклонялась к нему так близко, что он чувствовал ее горячее дыхание.
-- Да, много тебе притерпеть пришлось! Молодец ты, богатырь! -- промолвила Василиса Фоминична, обдавая Марка ласкающим взглядом.
-- Ну, какой богатырь! Другим больше моего переживать приходится.
-- По тебе там в венецейском граде, я чаю, все красавицы сохли -- вишь, ты такой пригожий уродился.
-- Ну... -- протянул боярин, смущаясь и не зная, что сказать.
-- Увидели бы нас с тобой теперь наши боярыни-воркуньи либо бояре седобородые, то-то подняли б шум: этакая, вишь, срамота: баба молодая бражничает с боярином пригожим. А мне что? Надо мной нет головы: вдова -- вольный казак! -- Василиса Фоминична лихо тряхнула головою и рассмеялась.
Марк посмотрел на нее и подумал:
"Бой баба! Славная баба!"
А она продолжала:
-- Терем -- та же темница для девицы. День-деньской в четырех стенах. Только и любуешься на свет Божий, что из-за окна переборчатого. А замуж выдадут -- тоже не сласть.
-- Какой муж попадется... Коли по сердцу...
-- По сердцу? Да кто ж спросит девицу о том, по сердцу ль ей жених али нет? Сговорили -- и делу конец. Меня выдавали, так я впервой тогда своего жениха увидала, коща к венцу повели. Старый, седой, и на одну ногу будто прихрамывает. Сладко ль мне было за такого идти? Плакала я -- так ведь слезы девичьи -- роса! Полдесятка лет маялась я с ним...
-- Давно он помер?
-- Нет, недавно. За два дня до зимнего Миколы. Ну, а теперь я сама себе голова -- кого хочу, того и полюблю. Сама себе мужа выберу по сердцу.
И ее глаза так и обожгли Марка Даниловича.
-- Да, тяжела на Руси девичья доля! -- задумчиво проговорил он.
-- Тяжелей и сыскать трудно.
Легкие шаги послышались в смежном с светлицей покоем. Дверь распахнулась, и на пороге появилась молодая девушка, в простом белом сарафане и в юбке из синей "дабы" [бумажная материя]. Маленькая и худощавая, с тонким профилем, с глубокими темными глазами, она была красива той возвышенной, одухотворенной красотой, которая дается в удел немногим. Не многие же могут ее и оценить -- есть люди, способные чуть не молиться на картину кисти гениального художника, и есть такие, для которых эта же картина -- недостойная внимания вещь, холст, испачканный красками. Только чуткая душа могла понять ее. Тайна такой красоты скрыта не в чертах лица -- они могут быть самыми заурядными -- но в том внутреннем свете, который сквозит сквозь них.
Увидя Марка Даниловича, девушка остановилась в нерешимости. Боярин взглянул на нее и встретился с ее взглядом. Это длилось одно мгновение, но какое-то странное чувство шевельнулось в душе Марка. На него повеяло полузабытыми образами, которые он когда-то создавал в своих мечтах. Он видел уже раньше эти глаза, глубокие, грустные, видел и это бледное личико, окруженное волною золотистых волос...
-- Танька! Ты зачем? -- резко спросила Василиса Фоминична.
-- Я спросить хотела...
-- После! Иди в свою горницу: не гоже девке к чужим людям на глаза лезть. Ну-ну! -- прикрикнула Василиса Фоминична, сдвинув брови.
Боярышня быстро повернулась и вышла.
-- Кто это? Сестра? -- спросил Марк.
-- Падчерица.
-- Зачем ты ее прогнала? Сама же говорила про девичью жизнь.
-- Пусть терпит. И я терпела, и другие терпят, она что особенная? -- раздраженно говорила боярыня.
"Э! Да ты с перцем! -- подумал боярин, глядя на свою собеседницу. -- Ишь, глаза-то будто съесть хотят!"
Вообще Василиса Фоминична теперь показалась ему значительно менее красивой. Что-то грубое, жесткое различил он в чертах ее лица.
-- Вот жернов-то мне навязался на шею эта Танька! -- продолжала между тем молодая вдова. -- Хотела замуж выдать, чтобы избавиться от нее -- не берут.
-- Не берут? Да что ты! -- не мог удержаться от удивленного возгласа боярин.
-- Честное слово! Ледащая, говорят, девка. Да она и в самом деле какая-то дохленькая.
Марк Данилович только пожал плечами.
Василиса Фоминична скоро опять заговорила по-прежнему, забыв свое раздражение, снова ласкала глазами красивого гостя, но боярин рассеянно слушал ее, и ее взгляды уже не производили прежнего действия.
Уже солнце начало заметно опускаться, когда Марк Данилович поднялся из-за стола и, несмотря на уговоры гостеприимной хозяйки, решил ехать.
-- Не забудь вдову одинокую, заглядывай! -- проговорила на прощание Василиса Фоминична. -- Али, может, тебе скучно со мной?
-- Какое же скучно! Давно ни с кем беседовать так не доводилось, -- совершенно искренне ответил Марк.
Боярыня довольно улыбнулась.
Вместе с боярином был послан холоп, который должен был указать ему путь к Кречет-Буйтуровской вотчине.
Проходя через двор, Марк Данилович посмотрел на окна терема. Он думал, не увидит ли в них головки Тани. Но окна были пусты.
"Вот не схожи-то мачеха с падчерицей! Что земля и небо!" -- подумал он, подразумевая под землей Василису Фоминичну, под небом -- ее падчерицу.