VIII. Чары
Приготовления к свадьбе Татьяны Васильевны с Марком Даниловичем шли деятельные. Прошло всего около месяца со дня сговора, а шитье приданого уже было почти закончено, дошивался уже и свадебный ковер, которым должно быть покрыто устроенное из тридевяти ржаных снопов ложе новобрачных, давно были подысканы тысяцкий [Тысяцкий -- самое почетное лицо на свадьбе; обязанностью его было безотлучно находиться при женихе; жена тысяцкого находилась при невесте.] и женка тысяцкого, и дружки [Дружки делились на старших и младших. Старшие "порушали перепечу" -- свадебный каравай в виде конуса, приготовляемый из сдобного теста, младшие -- разносили перепеч гостям.] и иные свадебные чины.
До дня свадьбы оставалась всего неделя-другая, это заявила Марку сама Василиса Фоминишна. Вот уже недели две, как с боярыней совершалась непостижимая перемена. Угрюмая, злобно посматривавшая на падчерицу и избегавшая встреч с женихом Танюши, она вдруг сделалась необыкновенно ласковой с боярышней, чрезвычайно любезной с Марком Даниловичем. Молодой окольничий приезжал в усадьбу Доброй ежедневно и оставался там до ночи. Боярыня встречала его приветливой улыбкой, невеста -- поцелуем; всякая мысль о затворничестве невесты была оставлена по настоянию Кречет-Буйтурова, и Василиса Фоминишна не протестовала против такого нарушения обычая. Дни проходили в оживленных беседах, и мачеха во время их занимала не последнее место. Напротив, она говорила много и долго о будущей совместной жизни Тани и Марка и рисовала светлую картину их будущего счастья.
Марк Данилович дивился этой перемене.
-- Василиса-то Фоминишна какая славная стала! Не узнать! -- говаривал он невесте.
-- Да, точно, что не узнать, -- задумчиво отвечала Танюша: в глубине души она не доверяла ласковости мачехи и чувствовала беспокойство, но ей не хотелось смущать жениха своими опасениями.
Однажды Марк Данилович приехал в усадьбу Доброй. Боярыня встретила его с печальным лицом.
-- Невестушка твоя что-то прихворнула.
-- Что с ней? -- встревожился жених.
-- Голова, жалуется, болит, и так не по себе... А я, как на грех, холопов и холопок отпустила на гулянье, в сельцо Ивановское, ярмарка там... Одна с Танюшей во всем доме.
-- Лежит она?
-- То побродит, то приляжет. Ишь ты! Больна-больна, а услыхала твой голос -- вышла, не утерпела! -- шутливо заметила боярыня, увидев вошедшую падчерицу.
Было видно, что Таня не здорова. Она куталась в теплый платок, а лицо ее было красно и глаза слезились.
На расспросы жениха она, однако, отвечала, что ее нездоровье пустяшное, что так, чуть-чуть, голова болит. Она не вернулась в свою горницу, осталась беседовать с женихом. Но беседа шла вяло. Кречет-Буйтуров был встревожен болезнью невесты, и веселые слова не шли ему на ум; Таня, видимо, пересиливала себя. Одна Василиса Фоминишна говорила без умолку. Боярыня была сегодня почему-то особенно оживлена, ее глаза светились каким-то лихорадочным блеском.
Боярышня долго крепилась, наконец не выдержала.
-- Пойду полежу немного, -- сказала она, -- голова что-то сильней разбаливается.
-- Поди, поди, приляг, голубушка, -- посоветовал ей и жених.
Василиса Фоминишна словно обрадовалась.
-- Да, да, тебе беспременно прилечь надо. Да ты не торопись подниматься, хорошенько отлежись. Дай-кась, я пойду с тобой, укутаю тебя одеяльцем.
-- Стало быть, мы с тобой вдвоем сегодня будем беседовать! -- сказала боярыня, проводив падчерицу в ее горницу и обращаясь к Марку Даниловичу, -- Чай, тебе скучно со мной будет?
-- Почему ж скучно? Вишь, ты какая говорунья!..
-- Болтаю зря, из пустого в порожнее переливаю. Знаешь ведь, надобно нам перекусить.
-- Уволь, Василиса Фоминишна!
-- Нет, беспременно -- за питьем-едой и беседушка будет лучше. Только как быть? Холопок нет, придется нам самим на стол собирать.
-- А что ж, я рад послужить.
-- Так пойдем хозяйничать, -- со смехом сказала боярыня.
Перекидываясь шутками, смеясь, они накрыли стол, уставили его яствами.
-- А ты -- добрый хлопчик! -- шутливо промолвила Василиса Фоминишна.
-- Рад постараться, боярыня! -- в том же тоне ответил Марк.
-- А за старанье награда нужна... На-ка, выпей!
С этими словами она взяла стоявший на столе отдельно от прочих кубок, налила его доверху медом и подала Марку.
-- Смотри, осуши до капли! -- добавила она.
-- За твое здоровье, боярыня, -- сказал он и осушил кубок.
-- Ух, какой мед крепкий! Ажна дух захватило, -- промолвил боярин, ставя пустой кубок обратно на стол.
-- Старый медок, -- проговорила Добрая. Глаза ее сияли. -- Теперь закусим... Я, признаться, есть изрядно хочу. А ты? -- продолжала она.
-- Так себе, не очень.
-- Так я тебя угощать стану, как бы мужа своего угощала, ха-ха! Вот этак: кушай, муженек мой дорогой!
И боярыня, поднявшись с лавки, с низким поклоном поставила перед Марком блюдо с каким-то яством.
-- Кушай да женку свою люби! -- добавила она и неожиданно поцеловала Марка Даниловича. -- Ха-ха! Так бы я муженька ласкала!
-- Шутница ты, Василиса Фоминишна!
-- Ну, будет дурить! Поесть надо... Подвинься-ка, боярин.
Она опустилась на скамью плечом к плечу с Кречет-Буйтуровым.
Должно быть, она, действительно, хотела есть. Ее челюсти усердно работали, косточки так и похрустывали под ее крепкими зубами.
Марк Данилович ел мало. С некоторого времени им начало овладевать странное состояние. Казалось, в его жилах струилась не кровь, а огонь. Голова кружилась. Он с каким-то особенным вниманием стал посматривать на белые, пухлые руки боярыни, на ее роскошные плечи. А Василиса Фоминишна, словно нарочно, все плотнее прижималась к нему. Он чувствовал теплоту ее тела. Близость молодой женщины пьянила его. Еще мгновенье -- и его рука сама собою обвилась вокруг стана красавицы. Боярыня повернула к нему голову, глянула на него горячим взглядом. Ее руки обвили его шею, щека прильнула к щеке.
-- Милый! Любимый! -- услышал он страстный шепот.
Он забыл все -- забыл, где он, забыл Таню, непобедимая страсть охватила его. Он сжал боярыню в своих объятиях. Теперь он уже не слышал ее страстного лепета.
Головная боль у Тани утихла. Еще лихорадилось, но уже у боярышни отпала охота лежать. Ее тянуло к Марку. Она поднялась с постели, закуталась в плат и спустилась из терема. Когда она приближалась к светлице, из-за дверей доносился голос ее мачехи, поразивший боярышню своей интонацией.
"Словно хмельна она", -- подумала Татьяна Васильевна и отворила дверь.
Отворила и остановилась на пороге, как прикованная, пораженная, похолоделая от ужаса. Она увидела сидевших на скамье Марка и Василису Фоминишну в объятиях друг друга.
У боярыни был торжествующий вид, и она смотрела на падчерицу с насмешливой улыбкой. Кречет-Буйтуров повернулся к дверям и увидел невесту. Лицо его приняло пристыженное выражение. Он понурился и схватился руками за голову.
Вдруг он вырвался из объятий боярыни, подбежал к Тане, упал перед нею на колени.
-- Прости!.. -- забормотал он. -- Не знаю -- бес, чары попутали... Не бывать счастью!.. Ох!
Это "ох" прозвучало отчаянным стоном.
Потом он бросился к выходу.
-- Стой! Марк! Родной, куда! -- остановила его Василиса Фоминишна.
Лицо молодого окольничего злобно исказилось.
-- Прочь! Разлучница проклятая! Убью! -- прохрипел он и, оттолкнув от себя боярыню, выбежал в сени.
-- Нет, Марк... Этого не может быть... Ты мой, мой! -- бежала за ним и кричала красавица.
Но он ее не слушал, спустился с крыльца, перебежал двор и скрылся за воротами.
-- Марк! Марк! -- несся вслед за ним отчаянный призыв Доброй.
Она хотела было спуститься с крыльца, но вместо этого прислонилась к стене и заломила руки.
-- Ушел! Ушел! -- прошептала она.
Этот шепот способен был оледенить душу.
Вдруг она разразилась неистовым хохотом.
-- Мой! мой! Ха-ха-ха! Никто не отнимет! Ха-ха!
Этот смех был ужаснее слез. И долго звучал он по опустелому дому, а когда он затих, вместо боярыни Доброй стояла в сенях у крыльца другая женщина, мало ее напоминавшая, с бледным лицом, с растрепанными, выбившимися из-под кики волосами, в которых блестела седина, с дико блуждающими глазами. В это же время наверху, в светлице, тихо плакала Таня. Она сознавала, что жизнь ее разбита. Ее сердце было переполнено горем; надеждам не было места. Жить -- казалось ей -- значило мучиться. Недаром же она, упав перед иконой, жарко молилась:
-- Пошли, Господи, мне смерть поскорей!