XII. У Бориса Федоровича
На другой день после приезда в Москву Степан Степанович и Марк Данилович поехали в объезд по боярам. Прежде всех они посетили Бориса Федоровича Годунова.
-- Он, брат, штука! Ему надобно почет оказать, -- объяснил племяннику Кречет-Буйтуров.
Время для посещений они выбрали обеденное, полагая, что в эту пору дня верней застанут хозяина дома. Бориса Федоровича, однако, они не застали.
-- У государя он. Скоро, полагать надо, прибудет, -- сказал им холоп.
Они решили подождать. В ожидании они рассматривали обстановку светлицы, в которой находились.
-- Глянь, в поставцах добра-то, добра-то экая сила, -- говорил племяннику Степан Степанович.
Но Марк на это не обратил внимание. В убранстве светлицы было много такого, чего не встречалось в других боярских домах. Конечно, здесь, как и везде, была хитро и пестро расписана печь, были лавки по стенам, покрытые дорогими полавошниками, дубовые столы и скамьи, но имелись и вещи, несомненно, заморской работы: точеные кресла из какого-то неизвестного северянам дерева, литое серебряное изображение трехъярусной галеры, золотая башенка тонкой работы; с потолка спускалась на серебряных цепях какая-то диковинная птица с распущенными крыльями, служившая люстрой.
-- Выдумщик Борис Федорович, -- заметил, улыбаясь, дядюшка, посмотрев на птицу. Его улыбка как будто говорила: "Парень -- не дурак, а такими глупостями занимается!"
Ждать им пришлось недолго: не прошло получаса, как Годунов приехал.
-- Уж ты прости нас, что мы этак приехали незваные. Сам знаю, что не в пору гость -- хуже татарина, да уж очень хотелось мне показать тебе своего племянника, -- сказал Степан Степанович, облобызавшись с Борисом Федоровичем.
-- И не стыдно прощения просить? В кои-то веки заглянул... Это -- племянник твой? Красавец молодец!
И Борис впился в лицо Марка своими черными проницательными глазами. В свою очередь, и молодой человек не спускал с него глаз. Перед ним стоял высокий плечистый стройный богатырь-мужчина во цвете лет -- Годунову было в ту пору около тридцати -- с несколько бледным, красивым лицом, выразительными глазами и умным высоким лбом.
-- Моего брата, Данилы, сын... Чай, помнишь Данилу?
-- Чуть помню. Видел раз как-то давно. Я еще тогда невелик был.
-- Да уж с той поры, как его в полон забрали, много годов на второй десяток набежит. Вишь, Марк-то теперь какой, а тогда был младенцем махоньким.
-- Что я раньше тебя не встречал, Марк Данилович?
-- Меня на Руси не было.
-- И я-то его не более седмицы, как впервые увидел, -- заметил Степан Степанович и пояснил: -- он в полону был с отцом.
-- Вот как! -- удивленно воскликнул Борис и опять окинул пытливым взглядом Марка. -- Однако что ж я вас только разговорами кормлю. Пора за обед.
-- Дома только что пообедали, -- соврал дядя.
-- И слушать не хочу! Пообедаете у меня, -- сказал Годунов и хлопнул в ладоши.
Вбежал холоп.
-- Снаряжайте-ка обед, -- приказал Борис Федорович, потом обернулся к гостям: -- Только не взыщите -- обед у меня незатейливый.
"Незатейливый" обед оказался, однако, довольно обильным.
Во время обеда Степан Степановйч несколько захмелел, и язык его очень развязался.
-- Царь, сказывают, вельми разнедужился? -- спросил он.
-- Не так, чтобы очень... -- уклончиво ответил хозяин.
-- Толкуй! Знаем мы! Помрет царь -- ты в великую честь попадешь. Еще б! Федор -- шурин тебе.
-- Пустое все это, -- промолвил Борис Федорович и нахмурился.
-- Нет, не пустое! Кому же и быть в чести, как не тебе? Да так и следует, потому что ведь ты -- голова. Шуйские, Мстиславские, сам Бельский перед тобой -- тьфу!
-- Полно тебе!
-- Нет, не полно, потому -- правду говорю. И я за тебя, Борис Федорович, и в огонь, и в воду. Коли что, Шуйским, паршивцам, глотку перерву!
-- Ты из каких же мест прибыл? -- спросил Марка Годунов.
-- Нет, ты постой... -- хотел его перебить Кречет-Буйтуров.
-- Я из Венеции, -- поспешил ответить Марк, чтобы не дать возможности дяде заговорить.
-- Знаю, знаю! Слышал о таком граде -- на воде весь.
-- Да, -- сказал Марк Данилович, с удивлением взглянув на хозяина: он не ожидал встретить таких познаний; до сих пор, кому он на Руси ни говорил о Венеции, он встречал в ответе удивленный взгляд да вопросы:
"Где ж такой град есть? Чай, на краю света, в поганой земле?"
-- Да, на воде, -- повторил он и начал описывать город, свое детство.
Борис Федорович его внимательно слушал. Его взгляд был серьезен, и на лице его лежала глубокая дума.
-- Ты -- мастер говорить. И хвала тебе великая, что не забыл ты Руси-матушки и речи родной, -- промолвил Годунов, когда молодой человек замолчал.
-- А все-таки он обасурманился! -- неожиданно вскричал Степан Степанович, полудремавший во время речи племянника.
-- Как так?
-- А так? Перво-наперво, не спит после обеда... Нешто это дело? Какой же он православный христианин, коли так? Об этом и в писании сказано...
-- Ничего такого там нет, -- сказал Борис.
-- Есть, есть... Как сейчас помню, отец Матвей говорил. Вот только из какого места не помню. А вторая ересь его -- бани не любит.
-- Экий грех! Нехорошо, нехорошо! -- покачал головой Годунов, а глаза его смеялись.
-- Истопил баньку это я как надобно и пошел с ним. Дал ему веник в руки, а он что и делать с ним -- не знает... Научил я его. Махнул он это себя разика два и бросил. Что ж? -- спрашиваю. А он мне: -- "Большая нужда, говорит, сечь себя самого!" Так ведь не попарился! Плеснул на себя водой разка два да и выпрыгнул из бани. И третья ересь есть...
-- Ну?! И третья?
-- Да... Пристал ко мне, почему я грамоте холопов своих не обучаю! Да я и сам неграмотен, говорю. Он и руками развел. "Может ли быть?" -- говорит. А я ему говорю: Дурья ты голова! Да на что боярам грамота? На то попы есть да дьяки с подьячими. Поди в приказ -- что хошь тебе настрочат. А смердам и подавно грамоты не надо: выучи его грамоте, так он и нос задерет и господина слушаться перестанет. Им грамота -- каша березовая на конюшне... Правду я сказал али нет?
-- Правду, правду, -- поддакнул Борис Федорович и слегка усмехнулся, поймав удивленный взгляд Марка Даниловича.
-- Ну, вестимо же, правду, всякий скажет. Вот, чай, натворил бы он дел, кабы отцовская вотчинка еще цела была!
-- А куда ж делась вотчина? -- быстро спросил Годунов.
-- Как Данило пропал, так вотчину под государя взяли.
-- Вернуть бы надо.
-- Как вернешь? Особливо его отец у царя в опале был.
Степан Степанович зевнул во весь рот.
-- Сон морит. Пойдем-ка, Марк, спать домой.
-- Посиди, Степан Степанович.
-- Нет моченьки, так спать охота. Поднимайся-ка, племяш.
Он встал. За ним поднялись и племянник с хозяином.
-- Коли не хочешь посидеть, так Бог с тобой. За угощение убогое не осуди!
-- Вот на! Наелся до отвала да осудить. Эх, Маркушка! И соснем же мы сейчас!
-- Ты ведь, дядя, отсюда, кажись, хотел к Шуйским со мною ехать?
Дядя бросил на него свирепый взгляд.
-- И откуда к тебе в голову взбрело этакое глупство! -- вскричал он с досадой. -- Чтоб я к Шуйским, к этим паршивцам, поехал?! Ни в жисть! Ну, спасибо за хлеб, за соль, прощай, хозяин!
-- Ты, Марк Данилович, нешто тоже спать хочешь? -- попрощавшись со Степаном Степановичем, спросил Годунов.
-- Нет. До сей поры не привык ко сну послеобеденному.
-- Так чего ж ты-то уходишь? Посиди, потолкуем.
-- Ведь и тебе отдохнуть надо, Борис Федорович.
-- Успею еще. Коли не хочешь сидеть, -- отправляйся-ка, Степан Степанович, без племянничка, -- шутливо сказал старшему Кречет-Буйтурову Борис.
-- Что ж! Мы и одни дорогу знаем, мимо своего дома не проедем. Ты, Марк, только не загащивайся долго.
-- Как раз, как тебе проснуться, поспеет.
-- Так ладно будет. А и сосну же я сейчас! Ух! Прощай, Борис Федорович!