XXI. Сборы
Шли крымцы. Весть об этом молнией пронеслась по Руси и заставила равно тревожно забиться сердца всех -- от беднейшего крестьянина до самого правителя Бориса Федоровича. Татары нагрянули неожиданно. Главное московское войско находилось в Новгороде и Пскове; против ханских воинов можно было выставить только сторожевое войско, находившееся под начальством князей Мстиславского, Трубецких, Голицына и других воевод в Серпухове, Калуге и иных местностях, наиболее страдавших от набегов татар. 26-го июня пришла весть, что полтораста тысяч крымцев идут к Туле. От этой вести все пришли в движение. Стали думать о защите Москвы, распределяли по воеводам защиту ее частей. 28 июня стало известно, что неприятель направляется прямо на Москву. Сторожевым войскам приказано было стягиваться к столице. Москву укрепляли как умели и могли. 3 июля хан Казы-Гирей перешел Оку, сразился с передовым отрядом русского войска и разбил его наголову. Помешать ему прийти под стены Москвы ничто не могло. Бой должен был произойти вблизи столицы.
Готовились к битве. Пришла пора боярам нести службу государеву -- прийти на помощь ему "конно, людно и оружно".
Марк Данилович почти рад был нашествию хана: оно давало ему возможность встряхнуться от той апатии, в которую была погружена его душа. Ему все опостылело. Смысл жизни был утрачен. Он продолжал прежнюю деятельность, но уже не вносил в свое дело священного огня. И оно ему надоело, как надоела и жизнь. А между тем он чего-то еще ждал, на что-то надеялся в тайнике души своей.
До него дошли слухи, что боярыня Василиса Фоминишна Добрая "ума лишилась", что всем правит теперь боярышня Татьяна Васильевна, говоря о которой, крестьяне непременно добавляли эпитет "андел". Ему говорили, что жить крестьянам под началом у Татьяны Васильевны очень хорошо. Слушая, он испытывал тихую грусть и тихую радость: его грусть была о потерянном счастье, его радостью было сознание, что добрые семена, кинутые им в ее душу, дали обильный плод.
Было раннее утро, когда Марк Данилович выезжал из вотчины в сопровождении холопов-ратников. Сумрачны были холопы, у многих слезы сверкали на глазах, когда они оглядывались на бежавшую за ними, голосившую толпу женщин и детей.
"Придется ль еще увидеть женку с ребятами?" -- думалось не одному из них.
Только боярин их был весел -- куда веселее, чем всегда. Казалось, он едет на пир, а не на битву.
-- Боярин-батюшка! Обожди малость! -- послышался крик издалека в поле.
Все оглянулись. Бежал какой-то человек и махал рукою, чтобы остановились. Его подождали. Он прямо подбежал к Кречет-Буйтурову.
-- Батюшка Марк Данилович! Я к твоей милости, -- сказал он, переведя дух. -- Чай, не признаешь меня?
Боярин вглядывался в его лицо. Стоявший перед ним малый в изорванной одежде, грязный и лохматый, с опухшим от пьянства лицом, был ему, казалось, совершенно незнаком.
-- Не знаю, братец, кто ты таков? -- промолвил он.
-- А не видал ты никогда у дядюшки у своего, Степана Степановича, Фильку-холопа?
-- Как же не видать! Много раз видал. Так неужели это -- ты, Филька? Да что ж это с тобой сделалось? Такой был ладный малый, и вот теперь...
Филька тяжело вздохнул и потупился.
-- Совесть заела.
-- Совесть?
-- Да, только зеленым вином душу и отвожу. Хвачу это чарку-друтую, ну, будто и полегчает. Веришь ли, от людей отбился, одичал совсем, потому горит вот тут, -- ударил он себя по груди, -- не могу в глаза людям взглянуть.
-- Да что же ты натворил такое?
-- Страшное дело сотворил: господина своего предал. Ведь это я тогда впустил Ильюшку с разбойниками во двор... Я, стало быть, повинен в черной погибели боярышни... и Анфисы Захаровны. И иных прочих... Ох, и попадись мне теперь Ильюшка! Сорвал бы я на нем свою злобу. Где я его ни искал -- сгинул, проклятый, как в воду канул!
Марк Данилович молча слушал его.
-- Да, после такого, должно, не сладко тебе житье! -- промолвил он потом. -- А чего он меня-то тебе надо?
-- Окажи милость, боярин: дай мне коня да саблю либо топор, либо хоть дубину -- хочу загладить грехи свои, сложить свою голову за царя, за Русь-матушку.
-- Что ж, доброе дело! -- сказал Кречет-Буйтуров. -- У нас конь один под поклажей, скиньте-ка ее да дайте коня ему, -- приказал он холопам.
Через минуту Филька сидел уже на коне и, ударяя босыми пятками в его бока и помахивая топором, данным ему холопами, приговаривал:
-- Ну уж и поработаю я на славу Руси-матушки!