XXIII. Последнее счастье
Когда окончилась сеча, москвичи толпами устремились в ратный стан. Одни из них несли пищу и питье утомленным воинам, другие бежали разузнать об участи бойцов-родственников.
Толпа людей, по-видимому простолюдинов, окружала лежавшего на земле человека. Девушка подошла к ним.
-- Раненый? -- спросила она.
-- Да. Отходит, -- печально ответили ей.
Она пробралась сквозь толпу. Ее и без того бледное личико стало мертвенно-бледным, когда она взглянула на умирающего; легкий крик сорвался с губ. Умирающий обратил на нее мутный взгляд.
-- Таня, -- тихо прошептал он. -- Дай руку... Прости...
-- Простила, родной! -- ответила боярышня.
Светлое выражение легло на лицо умирающего.
-- Счастлив, ох, счастлив... так я, Танюша... -- шептал Марк. -- Благодарю... Тебя, Господи!
Он закрыл глаза и вытянулся.
-- Помер! Царство ему небесное!
Таня крестилась и тихо плакала. Еще долго сидела она над ним и целовала его холодные уста, на которых замерла счастливая улыбка.
Царь, сказав Григорию Годунову, что хан до завтра уйдет восвояси, высказал почти пророческое предвидение: действительно, хан ушел в ночь, следующую за битвой, напутанный вестями о приближении главной московской рати.
Москва ликовала. Воеводы были щедро награждены царем, а особенно Борис Федорович. Царь положительно осыпал его милостями: он надел на него шубу со своего плеча, драгоценную цепь, пожаловал кубок, добытый Димитрием Донским в Куликовской битве, три города в наследственное владение, даровал ему титул "слуги государева". Годунов благодарил царя, но он не был весел -- его счастье было отравлено: до него уже дошли слухи, что в народе распускается молва, будто он, Борис, сам зазвал хана на Русь, чтобы заглушить толки об убиении царевича.
"Когда ж они замолкнут? Как вырвать мне их змеиное жало?" -- думал Борис Федорович, и гнев клокотал в его груди.