XXIII. Улещанья
На следующее утро после описанного свиданья Аграфене было что-то не по себе. Какое-то смутное чувство, точно ожиданье предстоящей беды, наполняло ее душу. Работа не спорилась.
-- Чтой-то, Груня, у тебя сегодня дело на лад не идет? -- заметила ей Фекла Федотовна.
-- А сама не знаю, что такое. Просто руки опускаются.
Ключница посмотрела на нее.
-- Не разнедужилась ли, грехом? Ишь, и с лица белая что-то больно.
-- Нет, кажись, здоровешенька. Так что-то...
Время тянулось страшно медленно. Кое-как дотянули до обеда. Поели, и как будто всем стало веселее. Пошли разговоры, песни. В это время пришел Иван Дмитриевич и присел рядом с Аграфеной.
-- Ну, что, как работишка?
-- Ничего себе, помаленьку, -- ответили девушки, а сами подумали: "Что сивому тут надобно?"
Иван Дмитриевич пустился в россказни, балагурил, смеялся, подтягивал певуньям своим козлиным голосом. По-видимому, он не собирался скоро уйти.
Фекла Федотовна с неудовольствием смотрела на него. Она недолюбливала хитрого "Ваньку".
"Уж неспроста припер, старый черт, ой, неспроста!" -- думала она и зорко наблюдала за Ванькой.
Поэтому от нее не укрылось, что он, уловив время, шепнул что-то Груне и та, удивленно взглянув на него, стала складывать работы.
-- Чего это ты? -- спросила ключница.
-- Да вот, Иван Дмитрич зовет зачем-то, что-то сказать мне хочет.
-- Чего ж здесь не говоришь, Иван Дмитрич? Говори, коли надо, а из-за работы тащить девку не рука.
-- Да ты не серчай, Фекла Федотовна: живехонько назад ее отпущу. А сказать мне пару слов, точно, надо.
-- Что за тайности такие! -- ворчала старуха.
-- И впрямь, Иван Дмитрич, что за тайности? Мне работу доканчивать надобно... Сказали бы здесь, -- промолвила Аграфена.
-- Да не рука здесь говорить, потому, -- тут ключник наклонился к уху девушки, -- шепнуть тебе надобно пару слов об Ильюшке.
Раньше Груне не хотелось идти, но последние слова подействовали на нее в обратную сторону, и она просительно обратилась к Фекле Федотовне:
-- Пусти, баушка!
Та печально покачала головой.
-- Эх, девица, девица ты бедная!
-- Не тяни, Фекла Федотовна! Сказать правду, не по своей я воле говорить-то с ней хочу -- боярский приказ получил. Пойдем, Аграфена.
У Груши мелькнуло что-то вроде подозрения. Ей вдруг почему-то стало страшно идти за ключником.
-- Лучше б ты здесь сказал... -- пробормотала она.
-- Да иди, иди, глупая! Чего там!
Волей-неволей Аграфене пришлось следовать за ключником. Он прошел сени, свернул в светлицу и перешел ее.
-- Куда ж ты, Иван Дмитриевич? -- недоумевая, пробормотала девушка.
-- Иди, иди! Знаю, что делаю, -- отозвался он, направляясь к боярской опочивальне, дверь которой была заперта. Тут он приостановился.
-- Ну, девка! Клад тебе в руки дается, -- сказал он.
-- Какой клад?
-- Да... Только дурой не будь, вот что. Будешь боярыней жить...
Груня догадалась и побледнела.
-- Иван Дмитриевич! Коли ты на худое что намекаешь, так я ни в жизнь не соглашусь. Помереть лучше.
-- Эка! Стану я на худое намекать! Клад, говорю, тебе в руки дается, а что ж тут худого? Иди-ка!
И, прежде чем она могла опомниться, он приоткрыл дверь опочивальни и втолкнул туда Груню, шепнув:
-- Не будь дурой!
Дверь затворилась, и щелкнула задвижка. Аграфена оказалась запертой в пустой опочивальне Степана Степановича. Она поняла, что попала в западню. Она забегала по ней, как зверек в клетке. Тянула дверь -- дверь не подавалась. Кричала, молила -- никто не отвечал на ее вопли. Тогда она подбежала к окну и раскрыла его. До земли было несколько сажен. Она перекрестилась и готовилась встать на подоконник, чтобы выпрыгнуть.
В это время дверь отворилась.
-- Ай-ай, красавица! Не гоже так! -- раздался за нею голос боярина, и сильная рука Степана Степановича оттолкнула ее от окна.
Кречет-Буйтуров затворил окно и сел подле него. Груня плача стояла перед ним. Боярин молча смотрел на девушку, которая прикрыла лицо рукавом сарафана; грудь ее вздрагивала от рыданий.
-- Ну, чего ты плачешь, девица? А? И не стыдно тебе? Ай-ай! Утри слезки-то да сядь со мной рядком, мы и потолкуем ладком! -- проговорил боярин отеческим тоном и отвел руку Груни от лица.
-- Ишь, слезки-то, слезки-то -- росинки! И глазки покраснели... Полно тебе, полно!.. Садись!..
Тон Степана Степановича несколько ободрил Груню. Она опустилась на скамью.
-- Не туда. Садись рядком со мной. Али я такой страшный? Ась?
Девушка полуулыбнулась.
-- Нет, -- тихо проговорила она.
-- Я и сам так думал, что не страшен, ан, кажись, и сам ошибся, и ты неправду молвила: страшен я -- вишь, со мной рядом сесть не хочешь.
Девушка нехотя поднялась и пересела к нему ближе.
-- Вот, теперь так. Ну, скажи мне, о чем ты плакала?
Груня молчала.
-- Меня боялась? А что я -- зверь? Ишь ты, красотка какая! Кажись, зверь лютый и тот, поглядев на тебя, подобрел бы, хе-хе! А я -- не зверь, а человек добрый и добра тебе хочу.
Он обнял стан девушки. Она попробовала вырваться, но боярин держал крепко.
-- Не вертись, все равно не пущу: ничего, от этого от тебя не убудет... Добра я тебе хочу, да. Что ты теперь? Девка-холопка и ничего больше, раба моя. Вот у тебя Ильюшка завелся -- того ж поля ягода: раб безродный и плохой еще к тому же, и нищий. Ну, выдам я тебя за него -- эка сласть тебе будет! Весь век холодать да голодать, да детей плодить! Потому и не выдам тебя за него, что добра тебе хочу.
-- Эх, боярин! Будь что будет! Выдай меня за него! -- сказала Груня.
-- Ни-ни! Я тебе -- не ворог... Тебе надобно в шелку да в бархате ходить, боярыней быть. Вот что! Ишь, шея-то, что у лебедушки, -- сюда б ожерельце, а на ручки бы запястья да кольца с камнями самоцветными. А сарафанчик бы атласа красного, а на ноженьки б чоботки сафьяновые... Эх, Грунька! Да и раскрасавицей же была б ты!
Он привлек к себе Груню и чмокнул ее в щеку.
Девушка вырвалась из его объятий и вскочила.
-- Боярин! Батюшка! Выпусти меня отсюда, Христа ради! -- вскричала она умоляюще.
-- Пустое! Куда тебе торопиться? Сядь-ка, сядь!
Степан Степанович потянул Груню к себе. Она упиралась.
-- Пусти, батюшка Степан Степанович!
-- Ой, не пущу! Говорю, боярыней заживешь. Полюби-ка меня, девка!
Боярин встал с лавки и заключил в свои объятия девушку.
Она отчаянно отбивалась, и из ее груди вырвался отчаянный вопль.
Вопль Груни был настолько силен, что донесся туда, где работали девушки и Фекла Федотовна.
Услышав крик, старуха побледнела и сурово сдвинула брови. Девушки переглянулись и примолкли. Таисия завозилась на своей скамье, и ядовитая улыбка промелькнула на ее губах.
Через несколько времени она под каким-то предлогом вышла из девичьей.