113. Е. M. Мухиной
Царское Село, 16.06.1905
16/VI 1905
Ц. С.
Дорогая Екатерина Максимовна,
Как жаль, что мы не можем поделиться с Вами нашим палящим солнцем -- все эти дни у нас стоят тропические жары и только сегодня что-то нахмурилось. Вчера я возвращался из Петербурга с поездом 11 ч. 30 м. ночи, и был без пальто -- это я-то!
Письмо Ваше доставило мне большое удовольствие, хотя оно и невеселое. Впрочем, веселые дни будут у Вас и этим летом, будут наверно, -- тем более, что Вы проведете его в стране эстетической радости, а Ваша душа "как арфа -- многострунна"1.
Венеция-Венеция2! Мне, кажется, довольно повторить это слово, и я вижу,-- но уже не залитые синим небом плиты, а вижу вечерние огни Венеции... Знаете, мне хотелось бы теперь не венецианских картин -- Бог с ней даже с этой поднимаемой на воздух дамой Тициана3 -- а нервных венецианских скрипок... и огней, огней... с того берега, и с острых черных гондол, которые ночью воображаешь себе не черными... Черная вода канала, белая рубашка гондольера и на поворотах безвестных canaletti4, среди этих -- не поймешь: дворцов или притонов -- гортанные крики лодочников. Я бы хотел Венеции вечером, ночью: невидной, безвестной, прошлой... Дождик идет! Хорошо! Иди, дождик! Люди спят. Спите, люди! А ты, моя барка, плыви тихо, тихо, и ты, тяжело дышащий человек, не спрашивай, куда меня везти... Не все ли равно?.. А... Вот и у нас дождик. Вы не должны более нам завидовать, милая Екатерина Максимовна.
Но обратимся к прозе... Жизнь моя идет очень правильно... Пью Виши5, гуляю, езжу в Публичную библиотеку и доканчиваю статью о "Киклопе"6. Жил все последнее время в сфере красоты, которую даже Гораций понимал скорее как археолог, чем как лирик7, -- это таинственная область сатировской драмы, не дожившей даже до нашей эры. Все, что я мог бы написать далее, касалось бы этой драмы, а потому -- довольно. Часто думаю о Вас --
Поклон Вашим.
Ваш И. Анн<енский>
Печатается впервые по тексту автографа, сохранившегося в архиве И. Ф. Анненского (РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 2. No 5. Л. 13-14об.). Судя по надписи на сохранившемся в деле конверте (Л. 15), письмо адресовано в Италию: "Италия. Фл о ренция. Е. М. Мухиной. Italia. Firenze. Hotel Helvezia<.> Signora С. Mucchin". Почтовый штемпель указывает, что письмо было отправлено из Царского Села 17 июня 1905 г.
Фрагмент письма впервые опубликован: Эдельман. С. 25-26.
1 Ср. у А. К. Толстого:
Не ветер, вея с высоты,
Листов коснулся ночью лунной;
Моей души коснулась ты --
Она тревожна, как листы,
Она, как гусли, многострунна...
Характерно, что еще в конце 1880-х г. Анненский цитировал эти строки, приводя их в качестве одного из примеров "замечательно хороших" сравнений "мастера поэтической речи" также в несколько измененном виде:
Душа тревожна, как листы,
Она, как гусли, многострунна.
(Анненский И. Сочинения гр. А. К. Толстого, как педагогический материал // Воспитание и обучение. 1887. No 8. С. 189, 190).
2 О "венецианстве" Анненского см. подробнее: ИФА. III. С. 162--166.
3 Речь идет, по-видимому, о полотне Тициана "Взятие Богоматери на небо".
4 Канальчиков (ит.).
5 Вероятно, минеральная вода.
6 Речь идет о статье ""Киклоп" и драма сатиров", которая впервые была опубликована в составе I тома "Театра Еврипида", завершая его (см.: Театр Е в рипида: Полный стихотворный перевод с греческого всех пьес и отрывков, дошедших до нас под этим именем: В 3-х т. / С двумя введениями, статьями об отдельных пьесах, объяснительным указателем и снимком с античного бюста Еврипида И. Ф. Анненского. СПб.: Тип. Книгоиздательского Т-ва "Просвещение", 1906. Т. 1. С. 593-628).
7 В поименованной статье Анненский, ссылаясь на отдельные стихи "Послания к Пизонам" (De arte poëtica) Горация, так описывал отношение последнего к главным героям сатировской драмы:
"В эпосе Гомера еще нет сатиров, но уже Гесиод чернит их род "негодным и беспутным".
Эта моральная оценка, по-видимому, удержалась надолго.
Только в эстетизме Горация мы находим ясно выраженным понимание "божественной прелести" сатиров. Для Горация сквозь сластолюбие сатиров, их страсть к пересмеиваньям и наивную трусость ясно проступали в этом типе и божественное веяние леса, и радостная незлобивость бессмертных. Вот отчего поэт не позволял Пизонам ставить на одну доску старого Вакхова кормильца с персонажами комедий вроде Дава или бесстыжей Пифиады. Модернизируя старых сатиров, Гораций учил, что "Фавны вышли из лесов и что им должны быть равно чужды как вежливость форума, так и грубость закоулка"" (С. 597).
Речь идет о следующих строках Горация (цит. в переводе М. Гаспарова по изданию: Гораций Квинт Флакк. Оды. Эподы. Сатиры. Послания. М.: Художественная литература, 1970. С. 389. (Б-ка античной литературы. Рим)):
Впрочем, даже самих сатиров, насмешников едких,
Так надлежит представлять, так смешивать важность и легкость,
Чтобы герой или бог, являясь меж ними на сцене,
Где он за час до того блистал в багрянице и злате,
Не опускался в своих речах до убогих притонов
И не витал в облаках, не чуя земли под ногами.
Легких стихов болтовни трагедия будет гнушаться:
Взоры потупив, она проскользнет меж резвых сатиров,
Словно под праздничный день матрона в обрядовой пляске.
Я бы, Пизоны, не стал писать в сатировских драмах
Только простые слова, в которых ни веса, ни блеска,
Я бы не стал избегать трагических красок настолько,
Чтобы нельзя уже было понять, говорит ли плутовка
Пифия, дерзкой рукой у Симона выудив деньги,
Или же верный Силен, кормилец и страж Диониса.
Я б из обычнейших слов сложил небывалую песню,
Так, чтоб казалась легка, но чтоб всякий потел да пыхтел бы,
Взявшись такую сложить: великую силу и важность
Можно и скромным словам придать расстановкой и связью,
Фавнам, покинувшим лес, поверьте, совсем не пристало
Так изъясняться, как тем, кто вырос на улицах Рима:
То услаждая себя стишком слащавым и звонким,
То громыхая в ушах похабною грязною бранью.
То и другое претит тому, у кого за душою
Званье, и род, и доход; и он в похвале не сойдется
С тем, кто привычен жевать горох да лузгать орехи.