V. Пульсъ сильно бьется.
Въ одно прекрасное утро Ильяшевъ какою-то особенно торопливою и весело-тревожною походкой вошелъ къ себѣ въ нумеръ, сбросилъ шубу и заперъ дверь въ корридоръ на задвижку. Боковой карманъ его сильно оттопыривался; онъ досталъ оттуда довольно объемистый портфельчикъ, положилъ его на столъ, придвинулъ стулъ и неспѣшно отперъ маленькимъ ключикомъ замочекъ. Нѣсколько пачекъ ассигнацій и крупныхъ банковыхъ свидѣтельствъ выпало оттуда. Ильяшевъ отдѣлилъ отъ другихъ бумагъ счетъ банкирской конторы и съ карандашомъ въ рукѣ принялся повѣрять его. Потомъ онъ внимательно пересмотрѣлъ свидѣтельства, подобралъ ихъ по порядку, отмѣтилъ что-то на счетѣ и протянулъ руку къ пачкамъ ассигнацій.
-- Много? вдругъ раздался надъ самымъ ухомъ его негромкій вопросъ.
Онъ вздрогнулъ. Катерина Петровна неслышно вошла боковою дверью въ его комнату и стояла у него за стуломъ, улыбаясь и спокойно глядя въ его оторопѣвшіе глаза.
-- Чего-жь ты такъ испугался? полунасмѣшливо спросила она, слѣдя, какъ онъ машинально бросалъ на пачки денегъ лежавшіе подлѣ листы бумаги.-- Я не знала что ты занятъ.... Можно взглянуть? продолжала она, тихонько потянувъ къ себѣ банкирскій счетъ.-- Я ужасно любопытна.
Ильяшевъ подумалъ, и кивнулъ головой. Это былъ первый интимный разговоръ между ними со времени маскарада. Онъ какъ будто чувствовалъ что-то тяжелое, давящее сваливалось съ его плечъ, и поддавался этому ощущенію освобожденія. Онъ обнялъ Катерину Петровну за талію, когда она опустилась подлѣ него на диванъ, и придвинувшись къ ея плечу, слѣдилъ за ея глазами по испещреннымъ цифрами строчкамъ.
-- Много! сказала она, дочитавъ листокъ и произведя въ умѣ крупное помноженіе.-- Игра стоила свѣчъ....
Ихъ глаза встрѣтились, и что-то неуловимое, быстрое, пробѣжало во взглядѣ обоихъ. Ильяшевъ тряхнулъ головой и еще ближе притянулъ ее къ себѣ.
-- Катя, вѣдь я все такъ же, все такъ же люблю тебя! проговорилъ онъ странно-зазвучавшимъ голосомъ.-- Нѣтъ, больше, тысячу разъ больше!
У него кружилась голова и на рѣсницѣ незамѣтно для него самого дрожала крупная, округлившаяся слеза. Онъ сползъ на полъ и прижался лицомъ къ ея колѣнамъ; слеза темнымъ кружкомъ расплылась по голубой матеріи. Онъ не говорилъ ни слова, и не плакалъ, только горѣлъ и страстно томился у ея ногъ. Вдругъ онъ поднялъ голову.
-- Это вѣдь все твое, столько же какъ и мое! произнесъ онъ, остановивъ на ея глазахъ свѣтящійся и счастливый взглядъ. Онъ не слышалъ произнесенныхъ имъ самимъ словъ и только чувствовалъ что сумашедшая, безумная, первая страсть крутитъ и мнетъ его въ своихъ рукахъ.
Шелопатова только тихо покачала головой.
-- Что? нѣтъ? спросилъ все тѣмъ же странно звучавшимъ и обезсилѣвшимъ голосомъ Ильяшевъ.
-- Я сама вся твоя, и у меня ничего не можетъ быть своего! отвѣтила тихо Шелопатова.
Въ комнатѣ тоже было тихо....
Ильяшевъ вдругъ быстро поднялся съ мѣста.
-- Мнѣ пришло въ голову.... послушай, отпразднуемъ какъ-нибудь эти минуты.... Это вѣдь жизнь, тайная, скрывающаяся жизнь прорвалась и обнаружилась.... это не повторится! Мнѣ хочется что-нибудь сдѣлать -- дикое, варварское. Меня подмываетъ просто черкнуть спичкой и поджечь -- посмотрѣть какъ это бумажное золото горѣть станетъ. Собери это все въ портфель.... говорилъ онъ отрывисто и скоро, бѣгая горѣвшими глазами отъ одного предмета къ другому.
-- Знаешь, просто возьмемъ и позавтракаемъ. Какой-нибудь сумашедшій завтракъ, тамъ, вдвоемъ, въ твоей комнатѣ.... и чтобъ мы оба были глупы и пьяны.... придумалъ онъ неожиданно и ткнулъ въ пуговку электрическаго звонка.
Завтракъ, дѣйствительно сумашедшій, былъ заказанъ.
-- Мы будемъ пить.... ты, тоже пей, много, чтобъ пьяною быть.... я сегодня способенъ на величайшее безобразіе.... я чувствую, душитъ меня.... я никогда этого не чувствовалъ, продолжалъ несвязно Ильяшевъ, берясь за голову и торопливо шагая по комнатѣ. Вдругъ онъ быстро остановился предъ Шелопатовой.
-- Катя, вѣдь это что такое?-- счастье! Я въ первый разъ счастливъ и въ первый разъ люблю....
Завтракъ былъ поданъ. Ильяшевъ налилъ два большіе бокала.
-- За что мы выпьемъ первые глотки? спросилъ онъ.
-- За нашу любовь, подсказала Шелопатова.
Ильяшевъ подумалъ.
-- За любовь? да.... Но за нее каждый день пьютъ сотни, тысячи глупыхъ, самообманывающихся паръ, льютъ и не понимаютъ за что они пьютъ. Нѣтъ, это для насъ не годится.... Я предлагаю выпить за то что насъ здѣсь двое, и намъ никого больше ненужно, чтобъ заграбить вдвоемъ все то полное, богатое счастье, которое люди ловятъ крупинками.... за то что мы не знаемъ предразсудковъ, что мы.... можетъ-быть единственная пара понимающая другъ друга и живущая одною жизнью....
Ильяшевъ отхлебнулъ изъ бокала и задумчиво смотрѣлъ сквозь прозрачную влагу на хрустальное дно.
-- Міромъ управляетъ сила.... продолжалъ онъ.-- Мы нашли эту силу въ самихъ себѣ. Что мы собственно такое? мы презрѣнные, пошлые люди въ глазахъ обыденной морали; мы даже слабые люди. Мы слабы, потому что блескъ родовой знатности, которой развращенное общество тѣмъ охотнѣе будетъ поклоняться, чѣмъ громче называетъ ее мишурой, не прикрылъ насъ своею златокованною эгидой. Мы слабы, потому что безпокойная, горячечная работа прогрессивной мысли, судорожно взбрасывающая то одного, то другаго фанатика надъ глухо-волнующеюся поверхностью жизни, идетъ гдѣ-то далеко отъ насъ, и не подыметъ насъ ни на мгновенье на дешевую, но для многихъ завидную высоту -- проповѣдника новыхъ началъ и новой истины. Но мы, слабые и жалкіе, понемногу, повсюду забираемъ въ руки сильныхъ. Мы не участвуемъ въ умственномъ движеніи вѣка -- но заставляемъ его служить намъ. Эта новая истина, при громѣ трубъ возвѣщаемая міру, это осмѣяніе морали, чести, искусства, генія -- развѣ все это не для насъ работаетъ? Пусть больше, больше понижаютъ уровень -- тѣмъ удобнѣе будетъ намъ всплывать надъ нимъ!
Онъ замолчалъ и однимъ духомъ вылилъ бокалъ; потомъ тяжко опустилъ его на столъ -- тонкій хрусталь разсыпался.
-- Я не хотѣлъ его разбить; но тѣмъ лучше! сказалъ Ильяшевъ.
Облако напряженія, лежавшее на его лицѣ, разсѣялось. Ему стало весело. Онъ замѣнилъ разбитый бокалъ стаканомъ и подлилъ Шелопатовой.
-- Слушай: будемъ сегодня пьяны, какъ парижскіе студенты. Я никогда не имѣлъ столько денегъ.... проговорилъ онъ, выпивая залпомъ стаканъ и опять наполняя его.
Шелопатова охотно пила. У нея тоже голова начинала кружиться, глаза щурились, и учащенное дыханіе не давало сомкнуться губамъ.
-- Милый! ты правду сказалъ: мы живемъ одною жизнью! проговорила она, наклоняясь къ его плечу.
-- И пьемъ изъ одного стакана, прибавилъ Ильяшевъ, поднося свой стаканъ къ ея губамъ. Шелопатова отхлебнула и толкнула стаканъ; вино расплескалось на обоихъ. Имъ сдѣлалось чего-то ужасно смѣшно; оба расшалились, смѣялись громко; посуда звенѣла; стоявшая въ холодильникѣ бутылка вдругъ съ шумомъ выбросила пробку и обрызгала пѣной весь столъ. Шелопатова вздумала зажать горлышко рукой и вся перепачкавшись, брызнула съ мокрыхъ пальцевъ въ лицо Ильлшеву.
"Каскадё.... каскадё...." подпѣла она, отирая салфеткой руки и платье, смѣясь и покачивая головой на отчаянный безпорядокъ стола.-- Знаешь, какая мнѣ странная мысль пришла: вдругъ бы теперь взошелъ Булухайскій и посмотрѣлъ на насъ вдвоемъ, въ этой обстановкѣ...*
Тѣнь мгновенно набѣжала на лицо Ильяшева.
-- Булухайскій?... повторилъ онъ разсѣянно.-- Къ чорту его.... я съ удовольствіемъ раскупорилъ бы эту бутылку на его головѣ. Кстати: ты перестала питъ. Пей еще, много!
Онъ опять наполнивъ стаканы. Шелопатова, держа свой обѣими руками, точно желала охолодить на немъ горѣвшія ладони, пила маленькими и медленными глотками. Ея глаза прищуренно и съ какою-то недоброю искрой глядѣли на Ильяшева.
-- Ты не умѣешь понять его комической стороны; у тебя мало воображенія, говорила она.-- Ты только представь себѣ его вымытую, вылощенную фигуру вотъ теперь, среди насъ, за этимъ столомъ?... Почему тебѣ не пришла мысль пригласить его? Ахъ, теперь я недовольна нашимъ завтракомъ.... Я постаралась бы брызнуть пѣной на его двадцати-пяти-рублевую рубашку.... онъ просилъ бы позволенія здѣсь въ комнатѣ надѣть пальто, чтобы въ корридорѣ лакеи не замѣтили какой съ нимъ скандалъ. Хха! Булухайскій! какая аристократическая фамилія! мнѣ кажется, онъ посылается какимъ-то порошкомъ, чтобъ отъ него вѣяло древностью. Онъ находитъ что букетъ затхлости въ человѣкѣ долженъ такъ же цѣниться, какъ въ винѣ или въ сигарахъ.... Онъ...
Шелопатова не договорила, и проглотивъ остатокъ вина, захохотала громкимъ и какимъ-то недобрымъ смѣхомъ. Она была немножко пьяна.
-- Сознайся, ты вѣдь боялся за меня? ты и теперь боишься? продолжала она, тѣмъ же прищуреннымъ и холодно свѣтившимся изъ-подъ рѣсницъ взглядомъ всматриваясь прямо въ глаза Ильяшеву.-- Милый мой, ты ничего не понимаешь! Булухайскій знатенъ, ужасно знатенъ, и богатъ -- богаче чѣмъ ты когда будешь; у него это въ крови какъ-то. И это ужасно чисто -- а на тебѣ немножко грязи есть.... я это люблю.... ха-ха-ха!
Она наклонилась къ его плечу.
Въ эту минуту дверь изъ корридора тихонько отворилась; какая-то низенькая фигурка осторожно, словно крадучись, прошмыгнула въ комнату, и обернувшись, опять старательно затворила дверь. Окончивъ эту медленно исполненную операцію, нежданный посѣтитель остался однакожь у порога, и обѣжавъ глазами комнату, остановилъ любопытный и пристальный взглядъ на Ильяшевѣ.
Тотъ въ свою очередь поспѣшилъ оглядѣть его. Незнакомецъ представлялъ видъ крайне жалкій. Давно небритое, худое, еще не старое лицо, испещренное красными жилками около глазъ и на носу, непричесаные волосы, старый сюртучишка съ побѣлѣвшими швами, согнутый станъ, отчего ростъ незнакома на казался много ниже, чѣмъ былъ на самомъ дѣлѣ -- во всемъ этомъ не было ничего привлекательнаго. Большіе, но потускнѣвшіе глаза упрямо и подозрительно смотрѣли изъ-подъ припухшихъ красныхъ вѣкъ. Что-то блеснуло въ нихъ, когда взглядъ ихъ, еще разъ обойдя комнату, скользнулъ по Шелопатовой, не замѣчавшей новаго посѣтителя, и опять остановился на Ильяшевѣ.
-- Прошу извинить.... не помѣшалъ ли? проговорилъ хрипловатымъ голосомъ незнакомецъ, осторожно выступая на средину комнаты.-- Глубочайше прошу извинить...
При первыхъ звукахъ этого голоса Шелопатова быстро подняла голову и съ ненавистью, съ испугомъ смотрѣла на странную фигуру посѣтителя.
-- Гриша, зачѣмъ ты? вскричала она.
Тотъ только мелькомъ взглянулъ на нее и обратился къ Ильяшеву.
-- Имѣю смѣлость рекомендоваться: Катерины Петровны законный супругъ.... Законный-съ, потому для ясности... хе-хе.... Ле мари де ла ревъ... проговорилъ онъ, какъ-то дрябло переступая съ ноги на ногу и смѣясь съ легонькимъ кашлемъ.
Ильяшевъ успѣлъ оправиться отъ перваго смущенія.
-- Очень сожалѣю что вы пришли не во-время: какъ видите, у Катерины Петровны гость... сказалъ онъ спокойно.
-- Гость? повторилъ Шелопатовъ.-- Хе-хе.... конечно.... Я вижу, вы тутъ пріятно проводите время. Въ нѣкоторомъ родѣ банкетъ.... И шампанскаго четыре бутылки.... Неужели вдвоемъ? говорилъ онъ, не безъ любопытства осматривая остатки роскошнаго завтрака.
Ильяшеву показалось что онъ голоденъ и пьянъ. И въ немъ дѣйствительно было того и другаго.
-- Не хотите ли закусить? предложилъ ему Ильяшевъ.
Шелопатовъ подумалъ, и тою же осторожною походкой приблизился къ столу.
-- Закусить? нѣтъ; я закусывалъ, проговорилъ онъ съ внезапно набѣжавшимъ выраженіемъ достоинства.-- А вотъ выпить, если позволите.
Онъ налилъ себѣ рюмку водки и выпилъ, еще налилъ и опять выпилъ.
-- Гриша, что тебѣ надо? крикнула къ нему Катерина Петровна, продолжая съ тою же ненавистью слѣдить за каждымъ его движеніемъ.
Шелопатовъ поставилъ рюмку на столъ и перенесъ на жену тяжелый, тусклый взглядъ.
-- Что надо? повторилъ онъ съ своимъ обыкновеннымъ дряблымъ смѣхомъ.-- Хе-хе! на красоту вашу пришелъ полюбоваться.... красавица вѣдь вы! Дорого поди за нее вы берете.... Хе-хе! (Онъ обвелъ глазами комнату и даже заглянулъ черезъ отворенную дверь въ нумеръ Ильяшева.) А съ меня дороже всѣхъ взяли.... не деньгами, душой человѣческою заплатилъ вамъ.... Что жь, думаю, вѣдь заплачено.... супругъ.... Хе-хе! пойду, думаю, поцѣловать мою красавицу въ самыя губки....
И онъ въ самомъ дѣлѣ потянулся къ Катеринѣ Петровнѣ.... Та вскрикнула; Ильяшевъ толкнулъ его; полупьяный Шелопатовъ неловко пошатнулся на ногахъ и чуть не упалъ. Его тусклые глаза засвѣтились злобой.
-- А-а! захрипѣлъ онъ, держась одною рукой за столъ, а другую судорожно прижимая къ груди.-- Толкаться? ты кто такой? Ты кто такой, чтобы меня отсюда выталкивать? Сказано тебѣ, больше тебя заплатилъ я ей.... Ты ей можетъ-быть тысячи, а я душу человѣческую заплатилъ, понимай это! Человѣкъ я былъ, геній! все у меня взяла, вотъ какъ ей заплатилъ Гришка Шелопатовъ! не смѣй!
Хриплый голосъ его возвышался болѣе и болѣе; дѣло принимало видъ скандала.
-- Чего жь вы сердитесь? заговорилъ къ нему Ильяшевъ.-- Я вѣдь васъ отстранилъ только, потому что вы лѣзли цѣловаться.... не хорошо такъ....
-- А можетъ-быть я затѣмъ и пришелъ сюда, чтобы свое взять? А? Катерина Петровна?
И Шелопатовъ слабѣющею походкой старался приблизиться къ женѣ. Катерина Петровна проскользнула за спиной Ильяшева въ сосѣднюю комнату и быстро заперла за собой дверь на ключъ. Тамъ она велѣла корридорному тотчасъ вытребовать къ ней Ижемскаго.
-- Ушла... къ любовнику.... Хе-хе! бормоталъ Шелопатовъ, грозясь на защелкнутую дверь и переминаясь на своихъ нетвердыхъ ногахъ.
-- Сожительство.... конкубина-атъ! я въ газетѣ читалъ.... Выпить развѣ?
Онъ налилъ дрожащею рукой рюмку водки и выпилъ, предварительно сморщивъ свое жалкое лицо.
-- Выпить всегда можно.... со всякимъ подлецомъ выпить можно.... продолжалъ онъ несвязно бормотать.-- Вы тутъ шампанское.... что жь такое? не видали развѣ? Дюжину ставили.... въ бенефисъ. Разъ на ея бенефисѣ было: напоили меня, не привыченъ я былъ тогда.... а ее увезли.... Не увезли, сама поѣхала. Адъютанта Волдорацкаго знаете? онъ тутъ главный былъ. Проснулся я, а ее.... эхъ!
-- Ба! знакомые люди! Григорій Иванычъ! вдругъ раздался громкій голосъ Ижемскаго, неожиданно и весьма кстати подосланнаго Катериной Петровной.-- Что за шумъ такой? неужели моего Григорія Иваныча обижаютъ? продолжалъ онъ, весело и лукаво подмигивая Ильяшеву.-- Да какъ это можно!
-- Вы откуда меня знаете? я васъ не видалъ никогда! подозрительно спросилъ его Шелопатовъ.
-- Не видалъ? ахъ ты шутъ этакой, стараго дружищу не распозналъ! продолжалъ Ижемскій, и опять съ невыразимымъ лукавствомъ подмигнулъ Ильяшеву.-- Пойдемъ-ка со мной; я тебѣ всю подноготную припомню.... Въ Красный Погребокъ, а?
Имя Краснаго Погребка произвело повидимому благопріятное впечатлѣніе на Шелопатова.
-- Ты.... знаешь? спросилъ онъ его уже не подозрительно, а только съ тупымъ усиліемъ припомнить что-то. Но припомнить было рѣшительно нечего, потому что Ижемскій никогда прежде не встрѣчалъ Шелопатова, и самое названіе Краснаго погребка только за минуту узналъ отъ опытной Катерины Петровны.
-- Знаю ли я? а вотъ пойдемъ, такъ я тебѣ покажу знаю ли я, отвѣтилъ Ижемскій, и отыскавъ шапку Шелопатова, сунулъ ее ему въ руки.
-- Знаешь?... ну пойдемъ.... разсѣянно согласился тотъ.-- Пойдемъ.... не хочу у него пить.... дурракъ! огрызнулся онъ въ дверяхъ, указывая пальцемъ на Ильяшева.-- Дуракъ! онъ мнѣ шампанскаго предлагалъ.... удавить хотѣлъ! А? не видали развѣ?