Чайльдъ-Гарольдъ.
Полный переводъ знаменитой поэмы появляется только въ 1860 годахъ. До того, несмотря на огромную извѣстность "Чайльдъ-Гарольда", были переведены только небольшіе отрывки:
1) Пушкину принадлежитъ печатный починъ. Въ "Сынѣ Отечества" 1820 г., No 46, онъ помѣстилъ стихотвореніе подъ заглавіемъ "Элегія". По указанію П. Б. Анненкова, въ тетради, съ которой печаталось изданіе стихотвореніи Пушкина, вышедшее въ 1826 году, та же "Элегія" была озаглавлена "Черное море" и имѣла эпиграфомъ начальныя слова прощальной пѣсни "Чайльдъ-Гарольда"" -- Good night, my native land. Въ печати, однако, нѣтъ ни эпиграфа, ни заглавія, зато въ оглавленіи стихотвореніе названо "подражаніе Байрону". Теперь оно обыкновенно печатается подъ заглавіемъ "Погасло дневное свѣтило".
"Подражаніе Байрону" -- наиболѣе правильная характеристика стихотворенія, написаннаго главнымъ образцомъ на мотивы "Прощанія Чайльдъ-Гарольда". Одинъ стихъ:
Волнуйся подо мною, угрюмый океанъ
Почти цѣликомъ взятъ изъ 179й строфы IV пѣсни:
Roll on, thon deep and dark blue Ocean roll!
-----
Погасло дневное свѣтило;
На море синее вечерній палъ туманъ.
Шуми, шуми, послушное вѣтрило,
Волнуйся подо мной, угрюмый океанъ!
Я вижу берегъ отдаленный.
Земли полуденной волшебные края:
Съ волненьемъ и тоской туда стремлюся я,
Воспоминаньемъ упоенный..
И чувствую: въ очахъ родились слезы вновь;
Душа кипитъ и замираетъ;
Мечта знакомая вокругъ меня летаетъ;
Я вспомнилъ прежнихъ лѣтъ безумную любовь.
И все, чѣмъ я страдалъ, и все, что сердцу мило,
Желаній и надеждъ томительный обманъ...
Шуми, шуми послушное вѣтрило!
Волнуйся подо мной, угрюмый океанъ!
Лети, корабль, неси меня къ предѣламъ дальнымъ
По грозной прихоти обманчивыхъ морей,
Но только не къ брегамъ печальнымъ
Туманной родины моей, страны, гдѣ пламенемъ страстей
Впервые чувства разгорались,
Гдѣ музы нѣжныя мнѣ тайно улыбались,
Гдѣ рано въ буряхъ отцвѣла
Моя потерянная младость,
Гдѣ легкокрылая мнѣ измѣнила радость
И сердце хладное страданью предала.
Искатель новыхъ впечатлѣній,
Я васъ бѣжалъ, отечески края,
Я васъ бѣжалъ питомцы наслажденій,
Минутной младости минутные друзья,
И вы, наперсницы порочныхъ заблужденій,
Которымъ безъ любви я жертвовалъ собой,
Покоемъ, славою, свободой и душой
И вы забыты мной, измѣнницы младыя,
Подруги тайныя моей весны златыя,
И вы забыты мной... Но прежнихъ сердца ранъ,
Глубокихъ ранъ любви ничто не исцѣлило...
Шуми, шуми, послушное вѣтрило,
Волнуйся подо мной, угрюмый океанъ!..
Черное море, 1820. Сентябрь.
2) Но собственно первымъ переводчикомъ "Чайльдъ-Гарольда" слѣдуетъ считать Батюшкова, превосходно передавшаго CLXXVIII и CLXXIX строфы IV пѣсни. Въ печати отрывокъ появился, и то не въ полномъ видѣ, только въ "Сѣверныхъ Цвѣтахъ" 1828 г., но сдѣланъ переводъ въ 1819 году. Батюшковъ по-англійски не зналъ и, видимо, переводилъ по подстрочнику одного англичанина, съ которымъ познакомился въ 1819 году въ Неаполѣ.
Есть наслажденіе и въ дикости лѣсовъ.
Есть радость на приморскомъ брегѣ,
И есть гармонія въ семъ говорѣ валовъ,
Дробящихся въ пустынномъ бѣгѣ.
Я ближняго люблю, но ты, природа-мать,
Для сердца ты всего дороже!
Съ тобой, владычица, привыкъ я забывать
И то, чѣмъ былъ, какъ былъ моложе,
И то, тѣмъ нынѣ сталъ подъ холодомъ годовъ.
Тобою въ чувствахъ оживаю:
Ихъ выразилъ душа не знаетъ стройныхъ словъ,
И какъ молчать объ нихъ. не знаю.
Шуми же, ты, шуми, угрюмый океанъ!
Развалины на прахѣ строитъ
Минутный человѣкъ, сей суетный тиранъ,
Но море чѣмъ себѣ присвоитъ?
Трудися, созидай громады кораблей...
3) Ивану Козлову принадлежитъ рядъ полупереводовъ, полупередѣлокъ отдѣльныхъ мѣстъ поэмы. Изъ нихъ особенная извѣстность выпала на долю "Прощанія Чайльдъ-Гарольда", названнаго переводчикомъ, какъ и въ подлинникѣ: "Добрая ночь" (появилось въ "Сѣв. Цвѣтахъ" 1825 г.) Положенная на музыку, "Добрая ночь" пользовалась огромною популярностью не только въ обществѣ, но стала любимою народною пѣснью и до сихъ поръ распѣвается фабричными и мелкимъ городскимъ людомъ.
I.
Добрая ночь.
(Изъ "Чайльдъ-Гарольда" Байрона).
Прости, прости, мой край родной!
Ужъ скрылся ты въ волнахъ;
Касатка вьется, вѣтръ ночной
Играетъ въ парусахъ.
Ужъ тонутъ огненны лучи
Въ бездонной синевѣ...
Мой край родной, прости, прости!
Ночь добрая тебѣ!
Проснется день; его краса
Утѣшитъ Божій свѣтъ;
Увижу море, небеса,
А родины ужъ нѣтъ!
Отцовскій домъ покинулъ я;
Травой онъ зарастетъ;
Собака вѣрная моя
Выть станетъ у воротъ.
Ко мнѣ, ко мнѣ, мой пажъ младой!
Но ты дрожишь какъ листъ?
Иль страшенъ ревъ полны морской?
Иль вѣтра буйный свистъ?
Не плачь: корабль мой новъ; плыву
Ужъ я не въ первый разъ;
И быстрый соколъ на лету
Не перегонитъ насъ.
"Не буйный вѣтръ страшитъ меня,
Не шумъ угрюмыхъ волнъ:
Но не дивись, сиръ Чальдъ, что я
Тоски сердечной полнъ!
Прощаться грустно было мнѣ
Съ родимою, съ отцомъ;
Теперь надежда вся въ тебѣ
И въ другѣ... неземномъ.
Не скрылъ отецъ тоски своей,
Какъ сталъ благословлять;
Но доля матери моей --
День плакать, ночь не спать,--
Ты правъ, ты правъ, мой пажъ младой!
Какъ смѣть винить тебя?
Съ твоей невинной простотой,
Ахъ, плакалъ бы и я!
Но вотъ и кормщикъ мой сидитъ,
Весь полонъ черныхъ думъ.
Иль буйный вѣтръ тебя страшитъ?
Иль моря грозный шумъ?
"Сиръ Чальдъ, не робокъ я душой.
Не умереть боюсь.
Но я съ дѣтьми, но я съ женой
Впервые разстаюсь!
Проснутся завтра на зарѣ
И дѣти и жена,
Малютки спросятъ обо мнѣ,
И всплачется она --
Ты правъ, ты правъ! И какъ пенять,
Мой добрый удалецъ!
Тебѣ нельзя не горевать:
И мужъ ты и отецъ!
Но я... Ахъ, трудно вѣрить мнѣ
Слезамъ прелестныхъ глазъ!
Любовью новою онѣ
Осушатся безъ насъ.
Лишь тѣмъ однимъ терзаюсь я,
Не въ силахъ то забыть,
Что нѣтъ на свѣтѣ у меня,
О комъ бы потужить!
И вотъ на темныхъ я волнахъ
Одинъ, одинъ съ тоской!...
И кто же, кто по мнѣ въ слезахъ
Теперь въ странѣ родной?
Чтожъ рваться мнѣ, жалѣть кого?
Я сердцемъ опустѣлъ,
И безъ надеждъ и безъ всего,
Что помнить я хотѣлъ.
О, мой корабль! съ тобой я радъ
Носиться по волнамъ;
Лишь не плыви со мной назадъ
Къ родимымъ берегамъ!
Далеко на скалахъ, въ степи
Пріютъ сыщу себѣ;
А ты, о родина, прости!
Ночь добрая тебѣ!
II.
IV пѣснь "Чайльдъ-Гарольда" привлекла особенное вниманіе Козлона. Онъ перевелъ изъ нея 3 отрывка: строфы 104--103, 130--137 и 178--183.
а) Строфы CIV--СV входятъ въ собраніе сочиненій Козлова (см. "Стихотворенія И. И. Козлова" подъ редакціей Арс. И. Введенскаго, Спб. 1902 г., стр. 170) безъ указанія, что это не оригинальное произведеніе, а переводъ. Впервые напечатано въ "Стихотвореніяхъ И. Козлова" изд. 1828 г.
При гробницѣ Цецлліи М.
Гробница, я съ жилицею твоей
Какъ бы знакомъ, и вѣетъ здѣсь надъ нами
Мелодія давно минувшихъ дней;
Но звукъ ея, какъ вой подъ облаками
Далекихъ бурь съ утихшими грозами,
Унылъ и святъ. На камень мшистый твой
Сажуся я. Мой духъ опять мечтами
Смущенъ, горитъ,--и снова предо мной
Весь ужасъ гибели, слѣдъ бури роковой.
Но чтожъ? когдабъ изъ выброшенныхъ прежде
И тлѣющихъ обломковъ корабля
И маленькій челнокъ моей надеждѣ
И могъ собрать, и въ грозныя моря
Пуститься въ немъ, и слушать, какъ шумя
Волна тамъ бьетъ, судьба гдѣ погубила,
Что мило мнѣ -- куда причалю я?
Исчезло все, чѣмъ родина манила:
Пріютъ, надежда, жизнь -- и тамъ, какъ здѣсь могила.
б) Строфы СХХХ--СХХХVІІ впервые напеч. въ "Библ. для чтенія" 1834, No 12.
Отрывокъ изъ 1 пѣсни
"Чайльдъ-Гарольда".
(Лунная ночь. Лордъ Байронъ бродитъ одинъ по развалинамъ Колизея: бьетъ полночь).
О время, мертвыхъ украшатель,
Цѣлитель страждущихъ сердецъ,
Развалинамъ красотъ податель.
Прямой, единственный мудрецъ!
Рѣшаетъ судъ твой неизбежной
Неправый толкъ судей мірскихъ.
Лишь ты порукою надежной
Всѣхъ тайныхъ чувствъ сердецъ людскихъ,
Любви и вѣрности; тобою
Я свѣту истину являю.
Тебя и взоромъ, и душою.
О время-мститель! я молю.
Въ развалинахъ, гдѣ ты священный
Для жертвъ себѣ воздвигло храмъ,
Младой, но горемъ сокрушенный.
Твоею жертвою -- я самъ.
О, Немезида! чьи скрижали
Хранятъ злодѣйства, въ чьихъ вѣсахъ
Вѣка измѣны не видали,
Чье царство здѣсь внушало страхъ:
О ты, которая съ змѣями
Изъ ада фурій созвала.
И, строго судъ творя надъ нами.
Ореста мукамъ предала!
Возстань опять изъ бездны вѣчной:
Явись правдива и грозна!
Явись! услышь мой вопль сердечной!
Возстать ты можешь -- и должна.
Быть-можетъ, что моей виною
Ударъ мнѣ данный заслуженъ;
И если бъ онъ другой рукою,
Мечемъ былъ праведнымъ свершенъ.--
То пусть бы кровь моя хлестала!..
Теперь пролиться ей не дамъ.
Молю, чтобъ на злодѣевъ пала
Та месть, которую я самъ
Оставилъ изъ любви... Ни слова
О томъ теперь,-- но ты отмстишь!
Я сплю, но ты уже готова,
Ужъ ты возстала -- ты не спишь.
Нѣтъ въ этомъ вѣкѣ принужденья.
И я не ужасаюсь бѣдъ:
Гдѣ тотъ, кто зрѣлъ мое смятенье
Иль на челѣ тревоги слѣдъ?
Но я хочу, и стихъ мой смѣетъ --
Нести потомству правды гласъ;
Умру, но вѣтеръ не развѣетъ
Мои слова. Настанетъ часъ!..
Стиховъ пророческихъ онъ скажетъ
Весь тайный смыслъ,-- и отъ него
На головѣ виновныхъ ляжетъ
Гора проклятья моего.
Тому проклятью -- быть прощеньемъ!
Внимай мнѣ, родина моя!
О, небо! вѣдай, какъ мученьемъ
И душа истерзана моя!
Неправды омраченъ туманомъ.
Лишенъ надеждъ, убитъ тоской:
И жизни жизнь была обманомъ
Разлучена, увы, со мной!
И только тѣмъ отъ злой судьбины
Не вовсе сокрушился я.
Что не изъ той презрѣнной глины,
Какъ тѣ, о коихъ мысль моя.
Обиду, низкія измѣны.
Злословья громкій, дерзкій вой
И ядъ его шумящей пѣны,
И злобу подлости нѣмой
Извѣдалъ я: я слышалъ ропотъ
Невѣждъ и ложный толкъ людей,
Змѣиный лицемѣрья шопотъ,
Лукавство ябедныхъ рѣчей:
Я видѣлъ, какъ уловка злая
Готова вздохомъ очернить
И какъ, плечами пожимая,
Молчаньемъ хочетъ уязвить.
Но что-жъ? я жилъ, и жилъ не даромъ!
Отъ горя можетъ духъ страдать
И кровь кипѣть не прежнимъ жаромъ
И разумъ силу потерять,--
Но овладѣю я страданьемъ:
Настанетъ время,-- надо мной
Съ послѣднимъ сердца трепетаньемъ
Возникнетъ голосъ неземной,
И темный звукъ осиротѣлой
Разбитой лиры тихо вновь
Въ груди теперь окаменѣлой
Пробудитъ совѣсть и любовь.
в) Строфы (CLXXVIII--CLXXXIII) впервые появились въ "Стихотвореніяхъ И. Козлова" 1828 года.
Къ морю.
(Изъ "Чайльдъ-Гарольда", Байрона).
(А. С. Пушкину).
Отрада есть во тьмѣ лѣсовъ дремучихъ
Восторіъ живетъ на дикихъ берегахъ;
Гармонія слышна въ волнахъ кипучихъ
И съ моремъ есть бесѣда на скалахъ.
Мнѣ ближній милъ: но тамъ, въ моихъ мечтахъ,
Что я теперь, что былъ позабываю:
Природу я душою обнимаю,
Она милѣй; постичь стремлюся я
Все то, чему нѣтъ словъ, но что таить нельзя.
Теки, шуми, о море голубое!
Несмѣтный флотъ ничто твоихъ волнамъ;
И человѣкъ, губящій все земное,
Гдѣ твой предѣлъ. уже страшится самъ.
Возстанешь ты -- и горе корабляхъ,
И бичъ земли, путь дерзкій означая
Бѣдой своей, какъ капля дождевая,
Идетъ на дно, гдѣ скрытъ его и слѣдъ --
И онъ не въ саванѣ. не въ гробѣ, не отпѣтъ.
Твои поля злодѣй не завоюетъ.
Твои стези не для его шаговъ:
Свободно ты: лишь бездна забушуетъ,
И тотъ пропалъ, ктобъ сушу былъ готовъ
Поработить. Его до облаковъ,
Дрожащаго. съ презрѣньемъ ты бросаешь.--
И вдругъ, рѣзвясь, въ пучину погружаешь:
И вопитъ онъ: гдѣ пристань! О гранитъ
Его ударишь ты--и вѣкъ онъ тамь лежитъ.
Бросающій погибель и оковы.
Огонь и смерть изъ челюсти своей.
Рушитель силъ, левіаѳанъ дубовый,
Гроза твердынь, народовъ и царей --
Игрушкою бунтующихъ зыбей
И съ тѣмъ, кто въ немъ надменно въ бой летаетъ,
Кто, бренный самъ, владѣть тобой мечтаетъ;
Подернуло ты пѣной бурныхъ водъ
Армаду гордую и Трафальгарскій флотъ.
Предѣлъ державъ, твой берегъ измѣнился:
Гдѣ Греція, и Римъ, и Карѳагенъ?
Свободный, онъ лишь волнъ твоихъ страшился;
Но, сильныхъ рабъ и жертва перемѣнъ,
Пришельцевъ здѣсь, тамъ дикихъ носитъ плѣнъ;
Его вездѣ неволя утомила,
И сколько царствъ въ пустыни изсушила!
Твоя лазурь, вѣковъ отбросивъ тѣнь,
Все та-жъ -- млада, чиста, какъ въ первобытный день.
Ты зеркаломъ Всесильному сіяешь,
Онъ зритъ въ тебѣ при буряхъ образъ Свой.
Струишься-ль ты, бунтуешь иль играешь.
Гдѣ твердый ледъ, и тамъ, гдѣ пылкій зной,
Ты, океанъ, чудесенъ красотой,
Таинственный, бездонный, безконечный!
Незримаго престолъ, какъ небо вѣчный,
Временъ, пространствъ завѣтный властелинъ,
Течешь ты, страшный всѣмъ, глубокій и одинъ.
4) Усерднѣйшимъ образомъ переводилъ въ 1820-хъ гг. Байрона Николай Андреевичъ Маркевичъ (1804--1860), много сдѣлавшій для исторіи и этнографіи Малороссіи, но лишенный поэтическаго таланта. Нѣкоторые переводы его печатались въ "Москов. Телеграфѣ", но большинство впервые напечатаны въ книжкѣ, почему-то озаглавленной "Стихотворенія И. Маркевича" (Спб., 1829), хотя она кромѣ переводовъ изъ Байрона ничего въ себѣ не заключаетъ
Изъ "Чайльдъ-Гарольда" Маркевичъ перевелъ: Пѣснь II -- Строфы XXIII--XXVI и LXXXV--LXXXIX: пѣснь IV строфы LXIX--LXXI, СХХІ--СХХІV, CLXXVII--CLXXIX и др.
Чтобы дать понятіе о неуклюжихъ переводахъ Маркевича, приведемъ строфы CLXXVII-- CLXXIX, привлекшія вниманіе Батюшкова, Козлова и отчасти Пушкина:
За чѣмъ я не могу въ пустынѣ обитать,
Предаться красотѣ мечтанья
И мрачныя воспоминанья
О свѣтскихъ горестяхъ навѣки потерять?
Какъ я люблю глядѣть на воду!
Стихія грозная! твой шумъ,
Одушевляющій природу
Мнѣ пробуждаетъ сердце, умъ.
Есть прелести въ уединенныхъ,
Непробуждаемыхъ лѣсахъ.
И для сердецъ воспламененныхъ
Есть восхищеніе надъ бездной на брегахъ.
Оставленъ смертными, забытъ молвой и горемъ,
Въ часъ утренній, въ вечерній часъ.
Какъ я люблю мечтать надъ моремъ:
Ничто тамъ не тревожитъ насъ.
Какую сладкую мелодію имѣетъ
Однообразный шумъ вздымающихся волнъ!
Предъ ними человѣкъ, очарованья полнъ,
Вздыхаетъ и нѣмѣетъ.
Я забываю тамъ, чѣмъ былъ я, чѣмъ могъ быть,
И что я чувствую,-- нѣтъ силы изъяснить.
Обширный океанъ! сливайся съ небесами,
Волнуйся и шуми лазурными волнами;
Напрасно человѣкъ возсѣлъ на корабли,
И протекаетъ путь безмѣрный;
Жестокъ, обманчивъ легковѣрный
Развалинами онъ покрылъ лицо земли
На ней пусть кровь его дымится:
Но должно предъ тобой ему остановиться,
И никогда въ волнахъ твоихъ
Мы не найдемъ слѣдовъ людскихъ.
Сколъ часто испускаетъ стонъ
И погружается съ мученьемъ
Въ неизмѣримость бездны онъ
Но ты вздызмаешься, ты бьешь о брегъ волною,
Подъемлешься, кипишь,-- и съ пѣною сѣдою
До неба трупъ его летитъ
И снова на землѣ во прахѣ онъ лежитъ.
5) А. С. въ "Вѣст. Европы" 1830, No 4, напечаталъ переводъ "Прощанія" Чайльдъ-Гарольда, не представляющій литературнаго интереса и не особенно точный.
6) В. Щастный въ "Невскомъ Альманахѣ"1830 г., далъ довольно точный переводъ тѣхъ-же строфъ ІV-й пѣсни, CXL--CXLI, которыя черезъ нѣсколько лѣтъ привлекли вниманіе Лермонтова. Замѣчательно, что и озаглавилъ онъ свой переводъ такъ же, какъ позднѣе озаглавилъ Лермонтовъ -- "Умирающій гладіаторъ". Въ подлинникѣ строфы эти не имѣютъ особаго названія.
CXL.
Я зрю бойца. Поверженный во прахъ,
На длань склоненъ, безтрепетенъ лицомъ,
Съ рѣшимостью въ тускнѣющихъ очахъ --
Упорное бореніе съ концомъ!
Уже къ землѣ онъ близится челомъ,
Сквозь раненный полуотверзтый бокъ --
Послѣдняя кровь капаетъ дождемъ --
И вотъ подъ нимъ пошелъ кругомъ песокъ,--
Онъ гибнетъ, прежде чѣмъ плесканій громъ замолкъ.
CXLI.
Разсѣянно внимая плескамъ симъ.
Далеко былъ онъ взоромъ и душой.
Награда, жизнь теряемая имъ, ему ничто;
Онъ видѣть мнилъ родной
Дуная брегъ, тамъ свой шалашъ простой,
Жену, дѣтей,-- межъ тѣмъ. какъ плѣнный онъ
Зарѣзанъ здѣсь, для прихоти чужой!
Мысль тяжела! умретъ ли не отомщенъ
Явитесь готѳы!.. Римъ отднесь вамъ обреченъ.
7) В. Чижовъ (въ "Лит. Приб." къ "Русск. Инв." 1831 (No 47 стр. 366) помѣстилъ посредственный переводъ "Прощанія" Чайльдъ-Гарольда.
8) Пользовавшійся нѣкоторою извѣстностью въ 1830хъ годахъ поэтъ Трилунный (псевдонимъ Дмитрія Юрьевича Струйскаго) въ "Альціонѣ" 1831 г., помѣстилъ "Море" -- переводъ-подражаніе тѣмъ-же излюбленнымъ русскими поэтами строфамъ CLXXVIII--CLXXXIII пѣсни ІV-ой.
Море.
Подражаніе Байрону.
Волнуйся, синій океанъ!
Тебѣ удѣлъ завидный данъ!
Напрасно въ пустыни твоей
Блуждаютъ стаи кораблей:
Ихъ легкій слѣдъ на мигъ одинъ
Браздитъ чело твоихъ равнинъ!
Напрасно съ гордою душой
Адамовъ сынъ -- сей бичъ земной --
Поработилъ твой мирный брегъ:
Тебѣ не страшенъ человѣкъ!
Не смѣетъ дерзкой онъ стопой
Попрать кристаллъ твой голубой!
Надъ міромъ властвовать любя,
Онъ не присвоитъ у тебя
Твоихъ мятежныхъ гордыхъ волнъ --
Тебѣ корабль какъ легкій чолнъ!
Неодолимый исполинъ!
Когда все бренно на землѣ,
Съ вѣками споришь ты одинъ --
И на сѣдомъ твоемъ челѣ
Сатурнъ не наклеймилъ морщинъ!
Скажи: гдѣ Греція, гдѣ Римъ?
Не ты ли плескомъ полнъ глухимъ
Ихъ потѣшалъ въ былые дни?
Все тотъ-же ты -- но гдѣ жъ они?
Ужъ ты давно оплакалъ ихъ
Надгробнымъ гимномъ волнъ сѣдыхъ!
Неизмѣняемъ м могучъ,
Ты отражаешь въ глубинѣ:
То черный ликъ громовыхъ тучъ,
То солнце въ свѣтлой вышинѣ!
Эмблема вѣчной красоты,
Какъ въ первый день явился ты
Въ порфирѣ влажной, голубой --
Таковъ и нынѣ образъ твой!
Онъ тихъ, онъ свѣтелъ и глубокъ...
Но и тебя постигнетъ рокъ:
Схоронишь ты знакомый міръ,
И будешь снова мраченъ, сиръ
Какъ былъ въ хаосѣ одинокъ...
И отъ святыхъ небесъ далекъ,
Безбрежный въ безднѣ пустоты --
О берегахъ застонешь ты.
Тотъ-же Трилунный помѣстилъ въ "Литературныхъ Прибавленіяхъ къ Русскому Инвалиду" 1832 г. отрывокъ изъ поэмы на мотивы IV пѣсни "Чайльдъ-Гарольда" -- "Байронова урна" (глава ІV. Байронъ. обозрѣвъ развалины Рима и прощаясь съ берегами Италіи, вспоминаетъ о судьбѣ Тасса).
Пѣснь Байрона.
О, Тассъ, божественный пѣвецъ,
Миръ твоему заросшему кургану!
Миръ праху твоему!
Съ главы твоей вѣредъ
Не удалось сорвать
Презрѣнному тирану.
И тамъ, гдѣ звукъ гремитъ цѣпей,
И тамъ пылалъ
Въ душѣ твоей
Огонь небесный вдохновенья.
Безсмертья лучъ
Какъ херувимъ
Блеснулъ изъ тучъ,
Врагу пѣвца
Позоръ презрѣнья!
Альфонсъ, какъ червь,
Въ землѣ истлѣлъ,
Его величье миновало,
Вѣковъ проклятье зазвучало,
И налегло
На тотъ курганъ,
Гдѣ спитъ тиранъ!
И я далеко отъ отчизны!
О, Тассъ, и я
Гонимъ судьбой!
И надо мной
Не совершатъ
Въ землѣ родной
Могильной тризны.
Безъ слезъ, безъ слезъ
Истлѣешь ты,
Мой прахъ холодный!
И я, какъ Тассъ,
Бѣглецъ безродный,
Одинъ засну
Подъ нероднымъ
И дальнимъ небомъ.
До той поры
Шуми, бушуй,
Сѣдое море!
Неси мой челнъ
Надъ бездной волнъ,--
Въ тотъ край пустынный,
Гдѣ могъ бы я
Обрѣсть покой
Души невинной,
Въ тотъ дальній край,
Гдѣ могъ бы я
Былые дни
Навѣкъ забыть:
И для надежды снова жить!
9) В. Любичъ Романовичъ, извѣстный своимъ курьезнымъ переводомъ "Донъ-Жуана" (см. при обзорѣ переводовъ этой поэмы), переводилъ также изъ "Чайльдъ-Гарольда": изъ III пѣсни строфы LXXXV--LXXXVIII; изъ IV строфы LXVI, СХХVIII--СХХХІ, CXLVI и CXLVII. Эти переводы напечатаны въ "Стихотвореніяхъ В. Романовича" (Спб., 1832).
10) Иванъ Гогніевъ, много переводившій изъ Байрона въ "Литер. прилож. къ Русскому Инвалиду" 1834 г. (No 58), напечаталъ переводъ-подражаніе начала III пѣсни
Прощаніе Баірона съ дочерью.
(Изъ "Чайльдъ-Гарольда").
I.
Сходна-лъ ты съ матерью своею,
Мое покинутое чадо,
Краса обители моей,
Единый сердцу другъ, о Ада!
Когда въ послѣднее взиралъ
Я на чело твое младое,
Лучъ упованья согрѣвалъ
Мечты мои.-- Теперь иное:
Внезапнымъ страхомъ пробужденъ,
И мрачный океанъ встрѣчаю,
И воемъ бури оглушенъ!
И въ путь лечу! Куда -- не знаю!
Но кончено. Съ минуты сей
Ни чувства радости, ни стона |
Не возбудитъ въ груди моей
Вдали чуть видный средь зыбей
Родимый берегъ Альбіона.
II.
Опять, опять я заблуждалъ
По гранямъ, вѣтрами влекомымъ ,
И подо мною скачетъ валъ,
Какъ конь подъ всадникомъ знакомымъ.
Бушуй холмами, царство волнъ, .
По безрубежному раздолью!
Несися быстро въ путь, мой челнъ,
Послушный бури своевольно!
Пусть грозенъ трескъ снастей тугихъ, '
И въ зыбяхъ воздуха клубится
Вѣтрило, сорванное съ нихъ,--
Мой грустный путь не прекратится. j
Я, какъ низверженный съ скалы
Тростникъ на лоно океана,
Блуждаю по безбрежью мглы,
Куда влекутъ меня валы,
Несетъ дыханье урагана.
11) *** въ "Галатеѣ" 1839 г., ч. V, No 39 помѣстилъ стихотвореніе "Изъ Чайльдъ-Гарольда". Это не переводъ, а крайне растянутыя и весьма посредственные варіаціи на мотивы "Къ Инесѣ" I й пѣсни.
12) Извѣстная поэтесса Каролина Павлова помѣстила въ "Москвитянинѣ" 1841 г. ,ч. VI, No 12, переводъ CLXI и CLXII строфы IV пѣсни подъ заглавіемъ:
Аполлонъ Бельведерскій.
Отрывокъ изъ Байрона.
Вотъ онъ -- владыка неизбѣжныхъ стрѣлъ.
Вотъ жизни богъ, богъ дня и пѣснопѣнья!
Я солнце воплощенное узрѣлъ;
Торжественный, онъ вышелъ изъ сраженья,
Слетѣло съ лука неземное мщенье,
И свѣтлые глаза его блестятъ.
И ноздри дышутъ гордостью презрѣнья:
Стоитъ могучъ, величественъ и святъ,
И бога проявилъ его единый взглядъ.
* * *
И если же похитилъ Прометей
Огонь небесъ, горящій въ насъ душою,
Тѣмъ выплаченъ тотъ долгъ, кѣмъ мраморъ сей
Былъ славою увѣнчанъ вѣковою,
Хотъ и земной возсозданъ онъ рукою,
Но мыслью неземной, -- и власть временъ
Благоговѣла предъ его красою,
И невредимъ доселѣ дышитъ онъ
Тѣмъ пламенемъ святымъ, которымъ сотворенъ.
13) Въ "Отеч. Запискахъ" 1842 г. (No 4) появился знаменитый "Умирающій гладіаторъ" Лермонтова, представляющій собою больше подражаніе, чѣмъ переводъ CXL и CXLI строфъ IV пѣсни. Въ заглавіи имя Байрона не названо и только взятъ эпиграфомъ стихъ изъ CXL строфы. "Умирающій гладіаторъ", помѣченный 2 февраля 1836 г, напечатавъ послѣ смерти Лермонтова и, можетъ быть, этимъ объясняется то, что вплоть до новѣйшихъ изданій послѣднихъ 10 лѣтъ печаталась только половина стихотворенія, именно вотъ что:
Умирающій гладіаторъ.
I see before me the gladiator lie...
Byvon.
Ликуетъ буйный Римъ, торжественно гремитъ
Рукоплесканьями широкая арена,--
А онъ пронзенный въ грудь, -- безмолвно онъ лежитъ,
Во прахѣ и крови скользятъ его колѣна,
И молитъ жалости напрасно мутный взоръ...
Надменный временщикъ и льстецъ его, сенаторъ,
Вѣнчаютъ похвалой побѣду и позоръ...
Что знатнымъ и толпѣ сраженный гладіаторъ?
Онъ презрѣнъ и забытъ... освистанный актеръ
И кровь его течетъ; послѣднія мгновенья
Мелькаютъ,-- близокъ часъ... Вотъ лучъ воображенья
Сверкнулъ въ его душѣ... предъ нимъ шумитъ Дунай...
И родина цвѣтетъ -- свободной жизни край.
Онъ видитъ кругъ семьи, оставленной для брани,
Отца, простершаго нѣмѣющія длани,
Зовущаго къ себѣ опору дряхлыхъ дней...
Дѣтей играющихъ -- возлюбленныхъ дѣтей!
Всѣ ждутъ его назадъ съ добычею и славой...
Напрасно: жалкій рабъ, онъ палъ, какъ звѣрь лѣсной,
Безчувственной толпы минутною забавой...
Прости, развратный Римъ!-- прости, о край родной!
2 февраля 1836 г.
Въ рукописи (см. Полное собр. соч. Лермонтова подъ ред. Арс. И. Введенскаго, Спб. 1801, стр. 7) есть еще двѣ строфы, уже ничего общаго съ Байрономъ не имѣющія:
Не такъ ли ты, о европейскій міръ,
Когда-то пламенныхъ мечтателей кумиръ,
Къ могилѣ клонишься безмолвной головою,
Измученный въ борьбѣ сомнѣній и страстей,
Безъ вѣры, безъ надеждъ -- игралище дѣтей,
Осмѣянный ликующей толпою!
И предъ кончиною ты взоры обратилъ
Съ глубокимъ вздохомъ сожалѣнья
На юность свѣтлую, исполненную силъ,
Которую давно для язвы просвѣщенья,
Для гордой роскоши безпечно ты забылъ.
Стараясь заглушить послѣднія страданья,
Ты жадно слушаешь и пѣсни старины,
И рыцарскихъ временъ волшебныя преданья,--
Насмѣшливыхъ льстецовъ несбыточные сны.
14) А. Бржескій напечаталъ въ "Иллюстраціи" 1840 г. (т. III, No 36, стр. 577) переводъ "Прощанія Чайльдъ-Гарольда". Намъ не удалось его видѣть, потому что ни въ Публичной Библіотекѣ, ни въ Библіотекѣ Академіи Наукъ этого No нѣтъ.
15) Николай Бергъ помѣстилъ въ"Москвитянинѣ" 1850, ч. I No 2, гораздо болѣе точную передачу тѣхъ-же строфъ, которыя привлекли вниманіе Лермонтова:
Гладіаторъ.
Я вижу: палъ борецъ, противникомъ сраженный;
Ужъ смерть кладетъ печать на блѣдное чело,
Ужъ выскользнулъ изъ рукъ кинжалъ окровавленный.
И ноги муками предсмертными свело;
Поникнулъ онъ своей тяжелой головою,
И стонетъ, тусклый взоръ къ тиранамъ возводя.
И раны кровь бѣжитъ багровою струею
И каплетъ каплями осенняго дождя;
Арена пестрая вокругъ него вертится;
Онъ умеръ -- а толпа шумитъ и веселится...
Онъ слышалъ крики ихъ, но духомъ не смутился,
Награды не хотѣлъ отъ злобныхъ палачей.
Но сердцемъ къ берегамъ Дунайскимъ уносился,
Гдѣ бросилъ онъ жену и маленькихъ дѣтей;
Гдѣ все, что было имъ такъ пламенно любимо,
Гдѣ молодость свою онъ рѣзвую провелъ...
Теперь, отецъ семьи, на шумныхъ играхъ Рима,
На мерзостномъ пиру, зарѣзанъ точно волъ!
Ужели умеръ онъ, богами неотмщенный?...
Чу! Вандалы идутъ толпой ожесточенной!...
16) К. Картамышевъ въ "Москвитянинѣ:" 1851, III, No 9--10, помѣстилъ "Венеція. Изъ Байрона". Это собственно не переводъ, а стихотвореніе на мотивы III строфы ІV-й пѣсни.
Венеція.
(Изъ Байрона).
Невѣста пышная полуденныхъ зыбей,
Столица роскоши и праздничныхъ затѣй,
Венеція, дитя могущества и славы!
Среди лагунъ твоихъ теперь ужъ не поетъ
Веселый гондольеръ Торкватовы октавы,
И запустѣніе въ стѣнахъ твоихъ живетъ.
И прахомъ рушатся ряды дворцовъ старинныхъ
На берегахъ твоихъ безмолвныхъ и пустынныхъ...
Природа лишь твоя по прежнему цвѣтетъ;
Какъ прежде слышится немолчный шопотъ водъ.
И небо теплое съ привѣтливой улыбкой,
Нагнувшись надъ тобой, глядится въ влагѣ зыбкой.
И сонмы тѣхъ же звѣздъ, средь гладкой мглы ночной,
Блистаютъ надъ твоей развѣнчанной главой.
17) И. И. Грековъ въ "Отеч. Зап." 1854 г., No 12, помѣстилъ "Моро, изъ Байрона" (перепеч. къ "Стихотвореніяхъ И. И. Грекова". Спб., 1860). Это собственно варіаціи на мотивы конца IV пѣсни.
Опять я на волнахъ! Опять передо мною
Онѣ кипятъ въ пространствѣ голубомъ
И подымаются горою,
И прядаютъ, какъ конь подъ сѣдокомъ,
Ласкаемый знакомою рукою!
О, волны бурныя, вамъ шлетъ душа привѣтъ!
Да будетъ быстръ вашъ бѣгъ! до цѣли нужды нѣтъ!
Носите лишь меня -- вотъ все, чего хочу я.
А тамъ пускай мрачатся небеса,
Пускай гремитъ и блещетъ въ нихъ гроза,
И мачта ломится, и, яростью бушуя,
Рветъ вѣтеръ въ клочья паруса: мнѣ все равно --
Мнѣ нужно лишь стремленье.
Я, какъ трава, которую со скалъ
Срываетъ вѣтра дуновенье
И носитъ по морю сѣдой, разгульный валъ.
Мнѣ все равно... О, тотъ, кто не годами
Считаетъ жизнь свою въ юдоли бѣдъ,
Чья голова покрыта не отъ лѣтъ.
Но отъ страданій сѣдинами,
Кто мыслью глубоко проникъ
Въ сердца людей и въ жизненный тайникъ.
Чье сердце кровью истекало.
Боль рань своихъ въ самомъ себѣ тая.
Чьи думы гордыя здѣсь слава волновала,
И въ душу страсть свое вонзило жало.
Какъ ядовитая змѣя;
Того доступно будетъ думамъ,
Какимъ желаніемъ душа моя кипя
Отраду тайную находитъ для себя
Надъ безднами морей, подъ ихъ немолчнымъ шумомъ,
Иль средь пустынь, которыя мечта
Роями свѣтлыми видѣній наполняетъ,
И гдѣ душѣ не измѣняетъ
Очарованье никогда...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
18) П. Поповъ помѣстилъ въ "Ярославскихъ Губернскихъ Вѣдомостяхъ" 1859 г. (часть неофиціальпая, No 39, стр. 289). "Прощаніе Чайльдъ-Гарольда". Невѣдомый провинціальный поэтъ справился со своею задачею довольно удовлетворительно:
Прости, прости. мой милый край родной!
Ужъ мгла брега твои отъ глазъ моихъ скрываетъ,
И моря холодъ вѣетъ надо мной,
И стая чаекъ вкругъ меня летаетъ.
Впередъ! Впередъ! Туда, гдѣ солнце погружаетъ
Въ пучину волнъ свой обликъ золотой!
Ему привѣтъ пловецъ свой посылаетъ...
Прости, прости, мой милый край родной:
Пройдутъ часы, заря займется снова --
Увижу море я, увижу бѣгъ валовъ.
Увижу небо я, но края ужъ родного
При новомъ днѣ я не увижу вновь.
И замокъ, гдѣ семья родная ликовала,
Печаль своимъ покровомъ обовьетъ,
И выростетъ ковыль вдоль стѣнъ высокихъ вала.
И вѣрный песъ завоетъ у воротъ... и т. д.
19) Превосходно перевелъ "Прощаніе Чайльдъ-Гарольда" Михаилъ Ларіоновичь Михайловъ ("Современникъ" 1860, No 10 и "Стихотворенія М. Михайлова" Спб., l860, 1862 и 1890).
Прости.
(Изъ 1-й пѣсни).
Прости, прости, мой край родной!
Ты тонешь въ лонѣ водъ.
Реветъ подъ вѣтромъ валъ морской.
Свой крикъ мнѣ чайка шлетъ.
На западъ, солнцу по пути.
Плыву во тьмѣ ночной.
Да будетъ тихъ твой сонъ! прости,
Прости, мой край родной!
Не долго ждать: гоня туманъ,
Взойдетъ и день опять.
Увижу небо, океанъ:
Отчизны -- не видать.
Заглохнетъ замокъ мой родной;
Травою заростетъ
Широкій дворъ, подниметъ вой
Собака у воротъ.
Малютка пажъ мой! ты въ слезахъ.
Скажи мнѣ, что съ тобой?
Иль на тебя наводитъ страхъ
Шумъ волнъ и вѣтра вой?
Корабль мой новъ -- не плачь, мой пажъ!
Онъ цѣлъ и невредимъ.
Въ полетѣ быстрый соколъ нашъ
Едва-ль поспоритъ съ нимъ.
Пусть воетъ вѣтеръ, плещетъ валъ
Не все ли мнѣ равно!
Не страхъ, сэръ Чайльдъ, мнѣ сердце сжалъ:
Оно тоской полно.
Вѣдь я отца оставилъ тамъ,
Оставилъ мать въ слезахъ
Одно прибѣжище мнѣ -- къ вамъ,
Да къ Богу въ небесахъ.
"Отецъ, какъ сталъ благословлять.
Былъ твердъ въ прощальный часъ,
Но долго будетъ плакать мать,
Не осушая глазъ".
Горюй, горюй, малютка мой!
Понятна грусть твоя.
И будь я чистъ, какъ ты, душой,
Заплакалъ бы и я!
А ты, мой йоменъ, что притихъ?
Что такъ поникъ челомъ?
Боишься непогодъ морскихъ
Иль встрѣчи со врагомъ?
"Сэръ Чайльдъ, ни смерть мнѣ не страшна,
Ни штормъ, ни врагъ, ни даль;
Но дома у меня жена:
Ее, дѣтей мнѣ жаль!
"Хоть и въ родимой сторонѣ,
А всежъ она одна:
Какъ спросятъ дѣти обо мнѣ,
Что скажетъ имъ она?"
Довольно, другъ ! ты правъ, ты правъ!
Понятная печаль!
А я? суровъ и дикъ мой нравъ:
Смѣясь, я ѣду въ даль.
Слезамъ лукавыхъ женскихъ глазъ
Давно не вѣрю я:
И знаю, ихъ другой какъ разъ
Осушитъ безъ меня!
Въ грядущемъ -- нечего искать,
Въ прошедшемъ -- все мертво.
Больнѣй всего, что покидать
Не жаль мнѣ ничего.
И вотъ среди пучинъ морскихъ
Одинъ остался я...
И что жалѣть мнѣ о другихъ?
Чужда имъ жизнь моя.
Собака развѣ... да и та
Повоетъ день-другой,
А тамъбыла бы лишь сыта,
Такъ я и ей чужой.
Корабль мой, пусть тяжелъ мой путь
Въ сырой и бурной мглѣ --
Носи меня куда-нибудь,
Лишь не къ родной землѣ!
Привѣтъ вамъ, темные валы!
И вамъ, въ концѣ пути,
Привѣтъ, пустыни и скалы!
Родной мой край, прости!
20. Н. Бергъ въ "Нашемъ Времени" 1861, No 23, помѣстилъ переводъ-подражаніе строфъ 179--184 ІV-й пѣсни. Это тѣ же строфы, которыя привлекли къ себѣ вниманіе Пушкина, Батюшкова, Козлова.
Катись, глубокій, синій, безконечный,
И, гордую красу твою храня,
Плещи въ брега твоей волною вѣчной
И тихо убаюкивай меня!
Люблю пучинъ твоихъ водовороты,
Когда, какъ пухъ, по прихоти своей,
Бросаешь ты, играя, наши флоты.
Среди твоихъ бушующихъ зыбей,
Царя земли,-- у волнъ твоихъ отъ вѣка
Смирилась власть и гордость человѣка.
Ты сокрушалъ надменные труды
И -- мнящій быть вездѣ равно могучимъ --
Онъ оставлялъ лишь грустные слѣды,
Обломки мачтъ валамъ твоимъ кипучимъ.
И самъ, на небо очи возведя,
Съ глухой мольбой, со скрежетомъ и воемъ --
Тонулъ, какъ капля малая дождя,'
Безъ почестей, невѣдомымъ героемъ,
Безъ звука трубъ и твой сердитый валъ
Его слѣды навѣки замывалъ.
Всегда великъ, всегда равно прекрасенъ,
Невыразимъ, въ часы ли ярыхъ бурь,
Не то, когда смиренъ, и тихъ, и ясенъ,
Ты отразишь небесную лазурь,
Иль яркихъ звѣздъ ночные хороводы.
И, погрузятъ въ величественный сонъ,
Роскошно дышатъ царственныя воды,
Торжественный невидимаго тронъ,
Зерцало безконечное природы.
Катись, могучій, царственный, катись!
Ты -- хаоса нестарѣющій зритель!
Столѣтія какъ бури пронеслись,
И время, какъ недремлющій крушитель,
Свои бразды повсюду провело,
Но ни одной обидною морщиной
Не тронуло оно твое чело..
Катись, глубокій, вѣчный и единый!
Все тотъ же ты, и нынѣ тотъ же ты,
Какимъ тебя застало мірозданье,
И той же вѣчной полонъ красоты!
Побѣдой намъ минувшихъ лѣтъ преданья,
Какихъ ты былъ свидѣтель перемѣнъ?
Гдѣ нынѣ Тиръ, Сидонъ и Карѳагенъ?
Исчезло все во мглѣ временъ дремучей...
Катись, глубокій, царственный. могучій!
Какъ я люблю тебя, мой океанъ!
Цвѣтущіе тебѣ я отдалъ годы;
Ты мнѣ судьбой въ замѣну счастья данъ;
Какъ я любилъ въ минуту непогоды
Носиться вплавь на яростныхъ валахъ
И руку класть на твой хребетъ зыбучій!
Ты страшенъ былъ -- но былъ то сладкій страхъ,
Онъ пробѣгалъ по мнѣ какъ пламень жтучій,
Всего меня восторгомъ охватя.
И былъ твое любимое дитя...
21. Аполлонъ Григорьевъ сдѣлалъ первую попытку перевести всю поэму, но, къ сожалѣнію, не пошелъ дальше первой пѣсни которая была напечатана въ журналѣ "Время" 1862 г., No 7. переводъ Григорьева занимаетъ выдающееся мѣсто, въ ряду переводовъ "Чайльдъ-Гарольда". Въ общемъ довольно точный, онъ сдѣланъ съ одушевленіемъ, хотя, какъ многіе переводы Григорьева, не лишенъ извѣстной разухабистости и вульгарности, образчикомъ которой можетъ служить хотя-бы первая строфа:
О ты, чей родъ съ небесъ вела Эллада.--
О муза, бредъ иль вымыселъ пѣвцовъ,
Всѣхъ жалкихъ лиръ истертая отрада!
Я не зову тебя съ твоихъ верховъ...
И я скитался вдоль рѣки хваленной.
Вздыхалъ у запустѣвшихъ алтарей,
Гдѣ кромѣ водъ все полно жизнью сонной,
И ни одной изъ девяти -- ей-ей! --
Для сказки я пустой не разбужу моей.
22. Д. Л. Михаловскому принадлежитъ рядъ переводовъ отдѣльныхъ строфъ "Чайльдъ-Гарольда". Изъ нихъ къ концу 1860-хъ г.г. относятся: 1) "На Развалинахъ Колизея" ("Отеч. Зап." 1868, No 3); Строфы CXXX--CXLII пѣсни IV. II. "Океанъ": строфы CLXXIX--CLXXX1V пѣсни IV. Это тѣ-же строфы, которыя привлекли вниманіе Пушкина, Батюшкова, Козлова и др. Ш. "Гладіаторъ" ("Модный Магазинъ" 1866, No 6). Эти переводы перепечатаны въ книгѣ "Иностранные поэты въ переводѣ Д. Л. Михайловскаго" (Спб. 1876), стр. 13--20).
I.
На развалинахъ Колизея.
О, Время, ты, что красоты вѣнецъ
Развалинамъ даешь! о, добрый геній,
Единый врачъ истерзанныхъ сердецъ
И исправитель нашихъ заблужденій!
Ты, пробный камень честности людской,
Любви и дружбы искренней и ложной,
Единственный мудрецъ, судья святой,
Творящій судъ правдивый, непреложный --
Хоть иногда и долго, долго ждетъ
Своей поры и мзда твоя и кара --
О, Время-мститель, отъ твоихъ щедротъ
Молю теперь единственнаго дара!
Среди руинъ, гдѣ ты гигантскій храмъ
И свой алтарь воздвигло Разрушенью,
Гдѣ жертвъ твоихъ курится фиміамъ --
И моему дай мѣсто приношенью.
Мои дары -- руины прошлыхъ лѣтъ,
Не многихъ, но отмѣченныхъ судьбою;
Не внемли мнѣ, когда напрасно свѣтъ
Я оскорблялъ и чорствъ я былъ душою;
Но если я презрѣнье сохранилъ
Къ врагамъ, что такъ противъ меня возстали --
Ужель свой крестъ напрасно я носилъ,
И не придетъ для нихь пора печали?
О ты, что свой правдивый счетъ ведешь.
Гдѣ всякая записана обида,
И карой за неправду воздаешь,
Столь чтимая у древнихъ Немезида!
Ты, но чьему велѣнію толпой
Изъ тартара всѣ фуріи стеклися
И поднялся вокругъ Ореста вой
О мщеніи -- тебя зову, проснися!
Здѣсь, на руинахъ царства твоего,
Тебя теперь изъ праха вызываю!
Иль ты не слышишь вопля моего?--
Но встанешь ты, я твердо уповаю.
Я не скажу, что я за грѣхъ отцовъ,
Или за свой, но долженъ поплатиться,
И рану я выдерживать готовъ,
Которая въ груди моей дымится,
Когда бъ ее нанесъ мнѣ правый мечъ,
Когда бъ я зналъ, за что я такъ страдаю;
Теперь же кровь моя не будетъ течь:
Ее тебѣ отнынѣ посвящаю.
Ты отомстишь: для мщенья время есть,
Когда карать неправду ты возьмешься,
Хотя бъ я самъ и позабылъ про месть;
Хотя бъ я спалъ -- ты за меня проснешься.
И если вдругъ раздался голосъ мой,
То вызванъ онъ не пыткою страданья:
Видалъ ли кто, чтобъ гордой головой
Я поникалъ въ минуту испытанья?
Но памятникъ хочу въ моихъ стихахъ
Я по себѣ оставить; пусть истлѣетъ
Въ могилѣ мой давно забытый прахъ,
Но никакой ихъ вѣтеръ не развѣетъ;
Значеніе пророческое ихъ
Когда-нибудь для міра объяснится;
Придетъ пора -- и на людей мой стихъ,
Какъ громъ изъ тучъ, проклятьемъ разразится.
Проклятіемъ -- прощенье будетъ. Мнѣ ль --
О мать-земля, о небо, къ вамъ взываю! --
Мнѣ ль нечего прощать? и неужель
Въ борьбѣ съ своей судьбой я не страдаю?
Или мой мозгъ не высохъ оттого?
Иль люди жизнь мою не отравили,
Не растерзали сердца моего
И клеветой меня не заклеймили?
И если я въ отчаянье не впалъ,
Такъ потому, что противъ бѣдъ гнетущихъ
Природа мнѣ дала не тотъ закалъ.
Что у людей, вокругъ меня живущихъ.
Я-ль не знавалъ житейской суеты,
Отъ крупныхъ золъ до хитрости ничтожной,
Отъ громкаго хуленья клеветы
До шопота измѣны осторожной.
Тѣхъ низкихъ душъ, которыхъ тонкій ядъ
Невидимо вредитъ своей отравой
И чей прямой, повидимому, взглядъ
Исполненъ лжи и хитрости лукавой:
Такъ холодна, такъ сдержанна ихъ рѣчь;
Безмолвно лгутъ они открытымъ взоромъ,
Лишь вздохъ порой, или пожатье плечъ
Ихъ выдаетъ нѣмымъ своимъ укоромъ.
Но вѣдь я жилъ, и не напрасно жилъ:
Мой умъ свою утратить можетъ силу,
Огонь, что кровь мою животворилъ,
Погаснетъ и я самъ сойду въ могилу;
Но нѣчто есть въ груди моей, чего
Не истребитъ ни время, ни страданье;
Пусть я умру, но будетъ жить его
Незримое, безсмертное дыханье;
Какъ арія забытая пѣвца,
Она порой смутитъ ихъ духъ волненьемъ,
Расплавитъ ихъ желѣзныя сердца
И душу ихъ наполнитъ сожалѣньемъ.
Теперь конецъ. Привѣтствую тебя,
Могущество безъ наименованья
И безъ границъ! полночный часъ любя,
Ты бродишь здѣсь, средь мертваго молчанья...
Тамъ твой пріютъ, тамъ твой любимый домъ,
Гдѣ высятся оставленныя стѣны,
Какъ мантіей, покрытыя плющомъ,
И ты царишь средь величавой сцены,
Давая ей тотъ смыслъ, тотъ духъ живой,
Что кажется, какъ-будто мы, незримо,
Участвуемъ взволнованной душой
Въ дѣлахъ вѣковъ, давно мелькнувшихъ мимо.
Здѣсь шумъ толпы арену волновалъ,
При зрѣлищѣ кроваваго сраженья,
То бурею восторженныхъ похвалъ,
То ропотомъ невнятнымъ сожалѣнья.
Изъ-за чего-жъ тутъ рѣзались рабы
И погибалъ несчастный гладіаторъ?
Чернь тѣшилась позоромъ ихъ борьбы
И тѣшился жестокій императоръ!
Такъ что жъ? не все-ль равно, гдѣ люди мрутъ?
Арены кругъ и славной битвы поле --
Лишь разныя двѣ сцены, гдѣ гніютъ
Главнѣйшіе актеры ихъ -- не болѣ...
Боецъ лежитъ смертельно пораженъ,
Опершись на слабѣющія руки;
Не жить ему, но мужественно онъ
Выноситъ боль своей предсмертной муки.
И падаетъ изъ раны тяжело,
По каплѣ такъ, какъ дождь передъ грозою,
Густая кровь, и блѣдное чело
Склоняется все ниже надъ землею...
Въ безуміи восторга своего
Толпа шумитъ и въ изступленьи дикомъ
Привѣтствуетъ соперника его
Безжалостнымъ, безчеловѣчнымъ кликомъ.
Онъ слышалъ все, но кликамъ не внималъ:
Не думалъ онъ о жизни угасавшей
И мутныхъ глазъ своихъ не обращалъ
Къ толпѣ, вокругъ безумно ликовавшей:
Нѣтъ, взоръ его былъ съ сердцемъ вмѣстѣ тамъ.
У хижины, на берегу Дуная,
Гдѣ бѣгали безпечно по полямъ
Его малютки, весело играя;
И тамъ ихъ мать... Но гдѣ же ихъ отецъ?
Зарѣзанъ онъ для развлеченья Рима.
Возстаньте же, о готѳы, наконецъ!
Пусть будетъ месть грозна, неумолима!
2
ОКЕАНЪ.
Волнуйся же, глубокій океанъ!
Хотя скользятъ надъ бездною твоею
Тьмы кораблей и флоты разныхъ странъ,
Но человѣкъ не властвуетъ надъ нею.
Лишь землю онъ руинами покрылъ,
Но берегъ твой -- предѣлъ его владѣній;
Онъ водъ твоихъ себѣ не покорилъ,
Въ нихъ лѣтъ слѣда его опустошеній,
Лишь самъ порой въ нихъ гибнетъ онъ, когда
На глубинѣ, съ послѣднимъ слабымъ стономъ,
Исчезнетъ вдругъ, какъ капля безъ слѣда,
Охваченный твоимъ холоднымъ лономъ.
Его слѣдовъ нѣтъ на твоихъ путяхъ,
Твоихъ равнинъ испортить онъ не можетъ:
Его встряхнешь ты на своихъ волнахъ
И твой порывъ ту силу уничтожитъ,
Которой онъ владѣетъ для того,
Чтобъ на землѣ творить опустошенье.
Что жалкое могущество его
И жалкая надежда на спасенье?
У пристани онъ былъ, но къ облакамъ
Подбросилъ ты его волной сердитой
И выкинулъ на берегъ; пусть же тамъ
Корабль его лежитъ, въ куски разбитый.
Имперіи по берегамъ твоимъ
Могуществомъ цвѣли и разрушались.
Ассирія, и Греція и Римъ,
И Карѳагенъ... куда они дѣвались?
Ты видѣлъ ихъ и въ славѣ, и въ цѣпяхъ,
И омывалъ въ дни блеска и паденья;
Но та же жизнь кипитъ въ твоихъ волнахъ,
Все тотъ же ты, какимъ былъ въ день творенья;
Полетъ временъ все старитъ на землѣ,
Онъ превратилъ имперіи въ руины,
Но на твоемъ сіяющемъ челѣ
Онъ ни одной не наложилъ морщины.
О! зеркало, гдѣ отразился Богъ!
Въ лучахъ зари, подъ сумракомъ тумана,
Въ спокойствіи, или среди тревогъ,
Взволнованный набѣгомъ урагана,
У полюсовъ, въ бронѣ изъ вѣчныхъ льдинъ,
У тропиковъ подъ атмосферой жгучей
О, океанъ! повсюду ты одинъ:
Великій, безграничный и могучій.
Ты вѣчности изображенье, тронъ
Незримаго, таинственный, глубокій.
Всѣхъ климатовъ владыка и законъ,
Неизмѣримый, грозный, одинокій.
И какъ тебя любилъ я съ юныхъ дней,
И надъ твоей зеленой глубиною,
Какъ пузырьки, скользящіе по ней,
Любилъ нестись, толкаемый волною.
Въ младенчествѣ съ тобою я игралъ,
Твой шумъ, твой плескъ мнѣ были наслажденьемъ:
И если вдругъ ты волны подымалъ
И пѣнился съ грозой и озлобленьемъ.
Внушая страхъ -- то былъ пріятный страхъ:
Я трепеталъ и, вмѣстѣ, любовался:
Взлелѣянъ былъ я на твоихъ волнахъ
И имъ всегда безпечно довѣрялся...
Въ литературныхъ приложеніяхъ къ "Нивѣ" 1893, No 1 Д. Л. Михаловскій помѣстилъ переводъ "Прощанія Чайльдъ-Гарольда".
Тамъ-же 1895 г. No 2. "Къ Инезѣ".
Прощаніе Чайльдъ-Гарольда.
Прости, родной берегъ,-- отъ глазъ ты сокрытъ
За синей морской глубиной;
И чайка, носясь надъ волнами, кричитъ,
И вѣтеръ вздыхаетъ ночной.
Вотъ солнце спускается въ море; летимъ
На западъ мы солнцу во слѣдъ,
И на ночь ему и тебѣ вмѣстѣ съ нимъ,
О родина, шлю я привѣтъ.
* * *
Часы пробѣгутъ оно снова взойдетъ.
Чтобъ новое утро создать,
Увижу я небо, лазурь этихъ водъ.--
Но родины мнѣ не видать.
Мой домъ опустѣлъ и погасъ мой очагъ.
Дворъ замка травой заростетъ,
Появится дикій бурьянъ на стѣнахъ,
Завоетъ мой песъ у вороть.
* * *
Поди сюда, пажъ мой,-- печали ты полнъ:
О чемъ ты такъ плачешь, грустя?
Или ты боишься играющихъ волнъ,
Предъ вѣтромъ трепещешь, дитя?
Отри свои слезы: съ такимъ кораблемъ
Не страшно,-- онъ крѣпко сложенъ;
Едва-ль можетъ соколъ, въ полетѣ своемъ,
Нестися быстрѣе чѣмъ онъ.
"Ни волны, и и вѣтеръ меня не страшатъ,
Сэръ Чайльдъ; моя мысль не o томъ;
Но вы не дивитесь, что грустенъ мой взглядъ,
Что тяжко на сердцѣ моемъ.
Оставилъ отца я, оставилъ я мать,
Оставилъ ихъ, жарко любя;
А въ мірѣ друзьями могу я назвать
Лишь Бога и ихъ... да тебя!
* * *
Отецъ разставанье легко перенесъ,
Хоть съ чувствомъ простился со мной,
Но мать... ей придется пролить много слезъ,
Пока не вернусь я домой".
Довольно, мой мальчикъ; плачь этотъ присталъ
Прекраснымъ глазамъ молодымъ,
Я плакалъ бы тоже, когда бъ обладалъ
Я сердцемъ невиннымъ твоимъ.
* * *
Поди сюда ближе, мой вѣрный слуга,
Ты блѣденъ и мраченъ твой видъ,
Или ты боишься француза-врага,
Или тебя вѣтеръ страшитъ?"
"Не трусъ я; не думайте такъ обо мнѣ,
Нѣтъ, я не боюсь умереть;
Но мысль объ оставленной мною женѣ
Меня заставляетъ блѣднѣть.
III.
"Жена моя, дѣти близъ замка живутъ
И будутъ о мнѣ вспоминать,
И если малютки меня позовутъ
Что можетъ отвѣтить имъ мать?"
Довольно, довольно; печали твоей
Никто не поставитъ въ укоръ;
Но я не такъ мраченъ, смотрю веселѣй
Я радъ. что ушелъ на просторъ.
* * *
Кого одурачить могла бы слеза
Жены или милой?
Какъ разъ найдется другой и осушитъ глаза,
Что плакали горько о насъ.
Былыхъ наслажденій не жалъ мнѣ ничуть,
Безъ страха жду бурь я и грозъ,
Жаль только, что не o чемъ мнѣ вспомянуть.
Такомъ, что бы стоило слезъ.
* * *
Я въ мірѣ одинъ, и туда и сюда --
Безгранная ширь этихъ водъ;
Но мнѣ ль о другихъ сокрушаться, когда
Никто обо мнѣ не вздохнетъ?
Повоетъ, повоетъ мой песъ у воротъ,
Затѣмъ онъ привыкнетъ къ чужимъ
И, можетъ быть. тутъ же меня разорветъ,
Какъ только я встрѣчуся съ нимъ.
IV.
Лети же, корабль мой, съ волны на волну,
По бурнымъ морскимъ глубинамъ,
На всѣхъ парусахъ и въ любую страну,
Но лишь не къ роднымъ берегамъ.
О, волны, покуда васъ видитъ мой взоръ,
Привѣтъ вамъ! а тамъ на пути
Я встрѣчу пустыни и пропасти горъ,
Привѣтъ имъ! Отчизна прости!
КЪ ИHЕ3Ѣ.
Не смѣйся надъ моимъ нахмуреннымъ челомъ:
Увы! Я не могу ужъ больше улыбаться;
И къ небесамъ мольбу я возношу о томъ,
Чтобъ не пришлось тебѣ слезами обливаться.
Въ чемъ горе то мое,-- ты спросишь можетъ быть,--
Что молодость мою и радость жизни гложетъ,
Та мука тайная, которую смягчить
Твое напрасное участіе не можетъ?
Не злоба, не любовь, не честолюбья страсть,
Сраженная въ своей обманутой надеждѣ,
Заставили меня судьбу мою проклясть,
Бѣжать ото всего, чѣмъ дорожилъ я прежде,
А утомленіе, на сердцѣ тягота;
Источникъ ихъ -- во всемъ, что вижу, что встрѣчаю;
Меня уже плѣнить не можетъ красота,
Я даже чудныхъ глазъ твоихъ не замѣчаю.
То подавляющей тоски всегдашній гнетъ,
То муки "вѣчнаго скитальца іудея":
Спокойствія мой духъ напрасно въ жизни ждетъ,
За жизненную грань заглядывать не смѣя.
Возможно-ль отъ себя уйти и скрыться намъ?
Гдѣ тотъ далекій край, гдѣ тайная обитель,
Куда-бъ не погналась за мною по пятамъ
Отрава жизни -- мысль, мой демонъ и мучитель?
Но въ томъ, что бросилъ я, чѣмъ я ожесточенъ.
Я вижу многіе находятъ наслажденье.
О пусть лелѣетъ ихъ и длится этотъ сонъ,
Пусть не придетъ для нихъ внезапно пробужденье!
Мнѣ много странъ еще придется посѣтить,
Нося проклятіе своихъ воспоминаній;
Но худшаго со мной уже не можетъ быть,
Чѣмъ то, что я успѣлъ извѣдать въ дни страданій.
Въ чемъ состоитъ оно? Ты хочешь это знать?
Не спрашивай меня; своимъ пытливымъ взглядомъ,
Хотя бъ изъ жалости, не думай проникать
Въ глубь сердца моего: тамъ встрѣтится онъ съ съ адомъ.
23. Къ 1861 г. относится полный переводъ Д. Д. Минаева. Онъ появлялся частями въ газетѣ "Русь" (1861, No 2). "Модномъ Магазинѣ" (1864, No 19) и главнымъ образомъ въ "Рус. Словѣ" (1804, No 1, 3, 5, 10), а затѣмъ въ исправленномъ видѣ вошелъ и до сихъ поръ входитъ въ изданіе Гербеля.
Какъ и всѣ переводы Минаева, и переводъ "Чайльдъ-Гарольда" читается очень легко: Минаевъ былъ виртуозъ риѳмы. Но онъ мало удовлетворяетъ въ смыслѣ передачи общаго колорита подлинника. Минаевъ совершилъ большую ошибку, отступивъ отъ размѣра подлинника. Избравъ короткій размѣръ и общій тонъ "Евгенія Онѣгина", онъ не только неимовѣрно увеличилъ количество стиховъ -- у Байрона въ строфѣ 9 строкъ, а у Минаева ихъ 14! но и совершенно измѣнилъ общее впечатлѣніе. Четырехстопный размѣръ подходитъ либо къ произведеніямъ очень страстнымъ, гдѣ поэтъ какъ бы задыхается отъ наплыва чувства, либо къ такимъ, на которыхъ при всей внутренней серьезности, лежитъ отпечатокъ шаловливости. Его напр. вполнѣ можно было-бы оправдать при переводѣ "Донъ-Жуана", но "Чайльдъ-Гарольдъ" насквозь проникнутъ меланхоліей и торжественнымъ паѳосомъ и четырехстопный размѣръ тутъ неумѣстенъ.
24. Въ бумагахъ Л. А. Мея найдено было начало перевода "Прощанія Чайльдъ-Гарольда"; оно помѣщено было въ "Модномъ Магазинѣ" 1865, No 8 и почему-то не включается въ собраніе сочиненій и переводовъ Мея.
I.
--Прости, прости, мой край родной!
Въ волнахъ ты черезъ мигъ,
Исчезнешь .. Чу? реветъ прибой,
Чу? бурной чайки крикъ.
На западъ съ солнцемъ мы летимъ
По влажному пути;
Оно склонилось: вмѣстѣ съ нимъ,
На эту ночь, прости!
II.
Нѣтъ! поутру взойдетъ оно,
Блеснетъ съ небесъ опять,
Опять его увижу; но
Тебя мнѣ не видать...
Мой замокъ пустъ; очагъ потухъ;
Мой дворъ травой поросъ;
И у воротъ, какъ ночи духъ,
Завылъ мой вѣрный песъ.
III.
Ко мнѣ, малютка пажъ! О чемъ,
Ты слезы льешъ рѣкой?
Иль страшно въ морѣ, коль кругомъ
Волны и бури бой?
Не плачь, не бойся ничего:
Корабль нашъ крѣпче скалъ
И быстръ -- на врядъ-ли бы его
Мой соколъ обогналъ.
IV.
-- "Пусть воютъ буря и волна:
Ихъ не боюся я;
Но лютой скорбію полна,
Сэръ Чайльдъ, душа моя:
Съ отцомъ своимъ, съ родимой я
На долго разлученъ,--
Безъ нихъ опора и друзья
Мнѣ только ты да Онъ.
V.
-- "Отецъ меня благословилъ
И не заплакалъ...
Мать.. Нѣтъ! у нея не станетъ силъ
Съ тоскою совладать!.."
-- Довольно, мой малютка!.. Ахъ!
Хоть разъ орошено
Будь сердце мнѣ въ такихъ слезахъ,
Не высохло-бъ оно.
VI.
Ко мнѣ, оруженосецъ мой!
Что блѣденъ и унылъ?
Тебя съ французомъ грозный бой
И смѣртный страхъ смутилъ?
-- "Сэръ Чайльдъ! повѣрь: не страшны мнѣ,
Ни бой, ни смерть пока;
Но съ каждой мыслью о женѣ
Блѣднѣй моя щека.
VII.
"Надъ самымъ озеромъ жена,
Близъ твоего дворца
Живетъ съ дѣтьми.. Что имъ она
Отвѣтитъ про отца?"
--Довольно! сердцемъ я понять
Готовъ твою печаль;
Но мнѣ... мнѣ семью покидать
Едва ли-бъ было жаль.
25. И. Гольцъ-Миллеръ въ "Вѣстникѣ Европы", 1871, No 5, напечаталъ переводъ "Прощанія Чайльдъ-Гарольда".
I.
Прости, прости, родимый берегъ мой,
Сливающійся съ гладью водъ!
Ревутъ валы, вздыхаетъ вѣтръ ночной
И съ крикомъ чайка въ воздухѣ снуетъ...
На западъ, въ даль, за солнцемъ вслѣдъ, пускай
Бѣжитъ -- летитъ корабль нашъ, а пока --
Прощай и солнца ликъ, и ты, мой край:
Миръ намъ, миръ вамъ, родные берега.
II.
Мелькнутъ во тьмѣ ночной два-три часа --
И въ блескѣ солнца утренняго я
Увижу снова скоро небеса,
Но не тебя, мать -- родина моя!
Пустъ замокъ мой -- отцовъ моихъ пріютъ --
Съ его на вѣкъ забытымъ очагомъ,
Травою дикой стѣны порастутъ.
Мой бѣдный песъ выть станетъ подъ окномъ.
III.
Мой пажъ, мой пажъ, что значитъ этотъ видъ?
О чемъ, мой сынъ, вздыхая, слезы льешь?
Иль ярость волнъ морскихъ тебя страшитъ?
Иль грозный вѣтра вой кидаетъ въ дрожь?
Смѣлѣй, смѣлѣй взгляни, мои милый пажъ --
Корабль нашъ новъ, и легокъ, и силенъ.
И вѣрь, дитя,-- быстрѣйшій соколъ нашъ
Такъ бодро вдаль не пустится, какъ онъ.
IV
-- Пусть свищетъ вѣтръ, вздымая волнъ хребты --
Я не боюсь ни вѣтра, ни волны!
Но отчего, сэръ Чайльдъ, дивишься ты,
Что грусть и скорбь въ глазахъ моихъ видны?
Остался тамъ старикъ-отецъ одинъ,
Осталась мать моя въ тоскѣ, въ слезахъ,
А кромѣ ихъ -- лишь ты, мой господинъ,
Есть у меня, да Богъ на небесахъ.
V.
"Былъ духомъ бодръ отецъ, когда меня
Благословить пришлось въ далекій путь;
Но для родной моей не будетъ дня,
Чтобъ тяжело о сынѣ не вздохнуть..."
Ты правъ, ты правъ, дитя мое, вполнѣ --
Кто слезъ такихъ не лилъ въ твои года?
Ахъ, еслибъ твой невинный возрастъ мнѣ --
Такъ сухъ и мой взоръ не былъ бы тогда!
VI.
А ты мой другъ, слуга надежный мой,
Чего скажи, чего такъ поблѣднѣлъ?
Ужель тебя пугаетъ валъ морской?
Иль можетъ быть, боишься вражьихъ стрѣлъ?
"Сэръ Чайльдъ, сэръ Чайльдъ! за жизнь не страшно мнѣ --
Не такъ я слабъ, напрасенъ твой упрекъ:
Одна лишь мысль о брошенной женѣ
Могла согнать румянецъ съ этихъ щекъ.
VII.
"У ясныхъ водъ, близъ твоего крыльца,
Съ малютками живетъ моя жена,
И если станутъ звать они отца --
Какой отвѣтъ тогда имъ даетъ она?..."
Ступай, ступай, мой вѣрный другъ, ты правъ
И я вполнѣ цѣню твою печаль,
Хоть мнѣ иной дала природа нравъ,
Хотя я самъ смѣясь пускаюсь въ даль.
VШ.
Кого обманетъ лживая слеза
Лазурныхъ глазъ любовницы, жены?
Ахъ! новый другъ осушитъ тѣ глаза,
Что были слезъ вчера еще полны...
Не жаль мнѣ прошлыхъ радостей моихъ
И не страшусь я предстоящихъ грозъ --
Мнѣ жаль, что тамъ, за мною, въ этотъ мигъ
Нѣтъ ничего, что стоило-бы слезъ.
IX.
Средь грозныхъ волнъ свершаю я свой путь,
Всегда съ самимъ собой наединѣ --
Да и къ чему тужить по комъ нибудь,
Когда никто не тужитъ обо мнѣ?
Быть можетъ, песъ мой станетъ тосковать.
Пока и тотъ, чужой рукой кормимъ,
Готовъ меня-же будетъ разорвать
Передъ порогомъ собственнымъ моимъ.
X.
Впередъ-же, въ даль на быстромъ кораблѣ,
Въ міръ шумныхъ волнъ, въ безбрежіе морей!
Мнѣ все равно, къ какой ни плыть землѣ,
Лишь только-бы не плыть назадъ къ своей.
Привѣтъ тебѣ, лазурный океанъ!
Когда-же ты исчезнешь предо мной --
Привѣтъ мой вамъ, пещеры дикихъ странъ...
Спокойной ночи, край родимый мой.
26. Орестъ Головинъ (проф. Р. А. Брандтъ) далъ переводъ нѣсколькихъ отрывковъ изъ "Чайльдъ-Гарольда" въ своихъ "Переложеніяхъ" (Кіевъ, 1886 годъ).
27. И. М. Болдаковъ въ "Правдѣ" 1888 г. (No 11) помѣстилъ переводъ "Къ Инесѣ". По винѣ наборщика послѣдній куплетъ пропущенъ.
28. Павелъ Козловъ перевелъ изъ "Чайльдъ-Гарольда" пѣсни I, II и LV строфъ III пѣсни. Переводъ появился въ "Русс. Мысли" 1890 г. (No 1, 2, 11) и 1891 г. (No 1), въ "Полномъ Собраніи Сочиненій П. А. Ковлова (М. 1897 г., т. III) и воспроизведенъ въ настоящемъ изданіи.
29. С. А. Ильинъ перевелъ для настоящаго изданія: 1) Къ Іантѣ. 2) Строфы LXI--CLXXXVI пѣсни IV.
30. В. С. Лихачовъ перевелъ для настоящаго изданія строфы LVI--LXV пѣсни III.
31. О. Н. Чюмина перевела для настоящаго изданія строфы LXVI--СХѴШ пѣсни III и строфы I--LX пѣсни IV.
32. П. О. Морозовъ перевелъ для примѣчаній къ настоящему тому нѣсколько строфъ, оставшихся въ рукописи. По недосмотру, въ эти примѣчанія не попали еще двѣ оставшіяся въ рукописи строфы, переведенныя П. О. Морозовымъ. Помѣщаемъ ихъ здѣсь.
Пѣснь II.
Послѣ строфы XIII въ рукописи слѣдовала еще строфа:
Итакъ, впередъ, классическіе воры,
Ты, Эбердинъ, ты мрачный Гамильтонъ!
Крадите все, что радуетъ намъ взоры,
Чѣмъ бѣдный край издревле освященъ.
О, лучше бъ не былъ въ свѣтъ никто рожденъ
Изъ васъ,-- ни Эльджинъ, ни Томасъ-любитель,
Что, собиранья бѣсомъ обольщенъ,
Отъ скуки сталъ развалинъ разоритель,
Обиженныхъ Аѳинъ безжалостный грабитель!
Пѣснь IV.
Между строфами СХХХѴ и СХХХѴІ въ рукописи находилась еще одна строфа:
"Прощеніе -- горячій угль, который
(Гласитъ Писанье) на главу враговъ
Мы сыплемъ". Если такъ,-- прощенья скоро
Обрушить я вулканъ на нихъ готовъ,
Что, какъ Олимпъ, достигнетъ облаковъ.
Пусть всѣ они -- ползучія созданья;
Но гибеленъ змѣиныхъ ядъ зубовъ;
Комаръ и льва доводитъ до страданья;
Пить сонныхъ кровь -- блохи, а не орла призванье.
Прозаическій переводъ "Чайльдъ-Гарольда" помѣщенъ въ прозаическомъ переводѣ соч. Байрона, изд.,въ 1894, въ качествѣ преміи къ журналу "Живописное Обозрѣніе". Это изданіе повторено въ 1904 въ I т. Іогансономъ (Кіевъ).
Дальнѣйшія указанія на переводы Байрона, см. во II и III томахъ.