ГЛАВА VI.
Четыре народа. -- Взаимная ненависть. -- Лагерная стоянка. -- Сон величия. -- Упадок фанариотов. -- Патриарх Константий. -- Его собор и греческие церкви. -- Типография и посещение муз. -- Армяне, восточные англичане. -- Религиозные распри. -- Гонение католиков. -- Вероника Тенкир-оглу и князь Г. -- Их приключения. -- Турецкий кадый. -- Чары. -- Столица Израиля. -- Рассказы о евреях. -- Книга раббина. -- Кладбище евреев и долина Иосафата.
Уже несколько веков четыре народа живут в тесном Стамбуле, но вместо того чтобы сблизиться между собою, более и более отдаляются один от другого, и набожно передают из поколения в поколение свою взаимную ненависть. Странное, любопытное явление: турки, греки, армяне и евреи никогда почти не живут в одном квартале, не имеют никаких сношений между собою, кроме случайных торговых сделок, и управляются отдельно, каждая нация собственными законами, собственным правосудием. Внутреннее управление этих четырех народов представляет картину четырех патриархальных республик, между коими ничего общего нет, кроме грозы деспотизма,[146] висящей над ними. Политическая жизнь принадлежишь одним туркам; остальные три племени, называемые общим именем райя, только в храмах своих, кругом алтарей своей религии, чувствуют свою народность, и поддерживают и укрепляют ее суеверным отдалением от иноверцев. Эти три племени, составляющие половину народонаселения столицы, и большую часть народонаселения всей Империи, совершенно чужды судьбам Оттоманской державы; их счастие, их несчастие никогда не могут быть общими, и хотя на всех одинаково лежит тяжелая рука турецкого владычества, но каждое из них в свою очередь более или менее чувствует тяжесть своей ноши, или пользуется отдыхом. Мы видели в предыдущей главе ужасы, коим были обречены греки в 1821 году. Чрез четыре года их судьба облегчилась, когда Порта была занята истреблением янычар; потом наступила эпоха гонения католических армян; одни евреи не были в наше время предметом исключительного гонения; их, кажется, спасает постоянное уничижение их племени и общее презрение. То, чего и греки и армяне и евреи могут[147] согласно желать, есть новая продолжительная опала на турок; потому что с одной стороны правительство, занятое главным своим пугалом--фанатической, правоверной чернью, оставляет их в покое; с другой --самые турки, присмирев от гонения, становятся гораздо обходительнее. Разве изредка, когда понадобятся деньги, удушат двух трех богачей райя.
Бональд сказал, и все за ним повторили, что турки расположены лагерем в Европе; не знаю, до какой степени это выражение может быть справедливо в политическом отношении и после четырех вековой лагерной стоянки, сколько веков продлится еще их пребывание на нашем материке; но, смотря на их домашний быт, на их род жизни в Стамбуле, можно в самом деле владельцев этой страны счесть временными гостями. Нельзя сказать, что они доселе не привыкли считать Европу своим отечеством, и помнят свое азиатское происхождение; вернее кажется, что они не имеют другой родины кроме исламизма, и к Азии питают благочестивое уважение не потому, что сами вышли из нее, а[148] потому что в ней сохраняются все великие воспоминания исламизма, потому что ее воздух дышит правоверием. Но и в Азии и в Европе турки большей частью живут как путники, остановившиеся в караван-сарае. Полицейские их постановления, их правосудие, правительственные совещания, образ войны, -- все напоминает эпоху их кочевья от Туркистана на завоевания. Они заняли место образованного народа, не переняв ничего от его образования; если некоторые писатели их поздравляли с тем, что они, сохранив суровые добродетели полудикого племени, не заразились образованием Византии, представлявшим образ истлевшего трупа, то вспомним, что в этом трупе были заронены семена новейшего образования, столь благодетельно развившиеся потом в христианских государствах; а турки, пережив век военной своей славы, не заменили его, подобно всем великим народам, веком вкуса и образованности. С другой стороны бесконечные обвинения на религию Магомета, которая "преграждает путь успехам разума, и гонит просвещение" : длинные диссертации ученых[149] против Магомета (Еще недавно вышла в Германии ученая диссертация об этом предмете.); он виноват, что турки хотят быть варварами. Но и в испанском халифате и во Дворе Гаруна Эль-Рашида и ЭльМамуна поклонялись Аллаху и Корану, и это никому не мешало заниматься науками, и государства благоденствовали. В Турции даже давно остыл религиозный фанатизм, и если иногда вспыхивает--другие страсти его поджигают.
Вряд ли есть в истории задача труднее явления, представляемого огромной массой народа, который вдруг блистательным и грозным метеором обнимает лучшую и образованнейшую часть света, в продолжение нескольких веков остается в ней почти таким, каким был в первую эпоху своего появления, и вековыми усилиями обращает наконец в пустыни цветущие свои завоевания; народ, который послан, кажется, Провидением, чтобы докончить продолжительное борение со смертью другого народа, стереть с лица земли дряхлое царство, налетом своим обновить жизнь нескольких племен, коих юность так вяло развилась под дремлющим[150] орлом Византии, коим предназначена, может быть, блистательная будущность; так только посылается вихорь в нашу атмосферу; и когда, как вихорь, пройдет этот народ, одни следы разрушения будут напоминать о нем; а сам он, бесстрастный свидетель великих событий и перемен, между тем, как все вокруг него суетно движется, дремлет, как старый дервиш под влиянием опиума, и ему снится, что он по прежнему могуч и славен, и ослепленный верою в предопределение, он не подозревает, что он сам ложится уже развалиной, в стране, которую покрыл развалинами. Мы видели, как Махмуд силится пересоздать свой народ и свое царство; к сожалению, народ мало его понимает, ему не сочувствует; поддержит ли его рука этот колосс?--или он послан Провидением, чтобы прикрыть сиянием одного царствования нынешнюю эпоху Турции, так как Константин Палеолог, вписавший лучшую страницу Византийских хроник, среди постыдных страниц бед своей империи, и просиявший, как последний луч над развалинами царства, как последняя улыбка жизни на устах умирающего?[151]
Если в городе, где всегдашнее пребывание европейцев могло, кажется, открыть глаза туркам, и показать им все преимущества европейского образования, где народ должен быть несравненно образованнее и остроумнее, нежели во всех других городах империи,--ибо полмиллиона людей, живущие в одном городе, поневоле будут менее глупы -- если в самой столице султана, при ободрительном его примере, преобразования находят в массе правоверных более враждебного сопротивления нежели опоры--то чего ожидать в тех местах, где фанатизм правоверных подкреплен старинным презрением к европейцам?...
Константинопольские греки, которые в иерархии подвластных народов занимают первое место, как бывшие владетели, начинают опять оправляться после недавних своих бедствий, но вряд ли достигнуть прежнего благосостояния. Еще недавно огромные капиталы находились в их руках, они имели просвещенную и деятельную аристократию, иногда они правили делами турецкого кабинета, и им принадлежали два княжеские престола. Все это невозвратно прошло, и Фанари -- этот[152] квартал, который, казалось, продлил в Стамбуле древнюю Византию, с ее интригами, с ее честолюбием, с ее тонким умом, со всеми ее суетами -- представляет теперь одни грустные воспоминания. В последнее годы два фанариота обратили вновь на себя внимание султана, который, как уверяют, не один раз сожалел, о бесчеловечном гонении стольких семей. Один из них, Вогориди, бывший при посольстве халиль-Паши в Петербурге, по возвращении в Константинополь получил титул владетельного князя Самоса; но он не должен никогда ехать в свое княжество, и остается в столице султана, как живое воспоминание прежнего величия фанариотских князей.
Я навестил Константинопольского патриарха, которого прежде знал епископом Синайским, патриарх Константий был долго в России, и весьма хорошо знает наш языке, как и другие славянские наречия, и читал церковных наших писателей. Он соединяет обширные сведения, ученость и трудолюбие с пастырскими добродетелями. Он написал книгу о древностях Константинополя, и охотно[153] дал мне некоторые археологические пояснения. Но более всего занимало его состояние православной церкви в новом Греческом Королевстве; уже носились слухи о составлении там нового Синода; патриарх желал только, чтобы согласие и истинное христианское благочестие руководствовали церковными делами Королевства, а сам давно уже не принимал никакого деятельного участия в них, находясь в самом затруднительном положении, всегда под подозрительной бдительностью Дивана, и всегда имея пред глазами ужасную судьбу своего предшественника.
Среди разрушения всех величий константинопольских греков, один патриарх остается с преимуществами своего сана, с прежней своей политической властью над своим народом, окруженный всеобщим уважением. Преемник Златоуста и Фотия стоит, как одинокая колонна, среди обломков распадавшегося храма.
Церковь, оставленная турецким правительством для Вселенского престола, -- небольшое полукаменное, полудеревянное здание, которое грозит разрушением. Кроме великих[154] воспоминаний, которые грустно тесняшся под деревянным ее навесом, над престолом Иоанна Златоустого, сохраненным в ней, никакого великие в ней не найдете; бледная позолота образов византийской живописи -- вот все, что осталось от древнего богатства православных храмов в Константинополе. И Патриаршая церковь, и остальные двадцать греческих церквей Константинополя находятся в самом бедном состоянии. Эти церкви почти все старее эпохи взятия Константинополя; турки не позволяют строить новые церкви, и даже, чтобы поддерживать старые, и частными исправлениями предохранять их от конечного разрушения, христиане должны покупать позволение огромными суммами и богатыми подарками вельможам. Без особенного разрешения Порты нельзя передвинуть несколько черепиц на крыше, (считаю излишним говорить, что купол есть принадлежность мечетей) хотя бы дождь ливнем падаль среди молящихся христиан. Беднейший христианский храм Константинополя, под деревянной своей кровлей, обошелся дороже иной великолепной мечети, с ее широким куполом и стрельчатыми[155] минаретами. Константинопольские христиане в эту эпоху были обрадованы надеждой скорого позволения от султана обновить все свои храмы; при всей бедности народа должно надеяться, что его храмы значительно улучшатся, потому что никто не пожалеет пожертвований для столь набожного предприятия. Мы видели, что все существование этого народа сосредоточилось у алтаря, и там, среди воспоминаний и надежд, он ищет единственных своих утешений. Притом, так как первый луч просвещения, блеснувший человеку, зажегся у алтаря его религии -- под сенью церкви укрывается скудное наследие науки, которое сохранилось от времен Византии чрез четыре века варварства. При всякой церкви вместе с богадельней есть и училище, а при Патриаршем соборе находится даже довольно обширное типографическое заведение; в нем теперь печатаются учебные книги и молитвенники, но за двадцать лет пред сим, когда греческие музы сделали краткое посещение в свою вторую столицу, когда Фанари представил образ древних Афин, при звуках языка Перикла и Демосфена, в этой типографии был[156] предпринят труд, достойный лучшей эпохи и лучшей участи -- издание энциклопедического словаря греческой и византийской словесности, под заглавием ковчег. По его размерам это был огромнейший из всех существующих в Европе словарей, и напоминал арабскую литературу, с баснословным ее словарем, составлявшим вьюк нескольких верблюдов. В двух первых томах ковчега, которые успели отпечататься, заключались четыре буквы и более 3000 страннице in folio самой мелкой печати. В нем без сомнения было много византийской схоластики, но и много эрудиции. Все это рушилось в 1821 году; заметим здесь, что во многих домах просвещенных греков были дорогие собрания книг и рукописей, особенно по части византийской истории, юриспруденции и церковной литературы; все эти книги были распроданы на весе фабрикантам, и обратились в картон.
Еще остается нам сказать несколько слове обе армянах и о евреях Стамбула.
Армяне занимают часть города прилежащую к Семи башням и набережную до Сераля; живут также в разных частях города и по[157] Босфорским предместьям. Они не имеют прошедшего и исторических воспоминаний, или по крайней мере весьма мало заняты ими; они забыли и древнее армянское царство, которое то светлым то бледным метеором столько веков неслось на бурном горизонте Азии, и берега Евфрата, и подошвы Арарата, и Эдесс и великого Тиграна. Рассеянные подобно евреям по земле (Последняя наша война с Персией открыла новую перспективу благосостояния и улучила судьбу этого мирного и промышленного племени; присоединенные к России армяне, нашли в ней отечество и все благодеяния мудрого Правительства; но здесь говорим собственно об армянах Турции.), они не сохранили набожного воспоминания об одной общей родине, о святых стенах Сиона. Для них любовь к родине, честолюбие и слава--химеры, они самые положительные из людей; все их мечты, все желания стремятся к золоту, и все прибыльные промышленности открыты их деятельности; это восточные англичане, и с некоторого времени захватили в свои руки всю внутреннюю торговлю Турции, и кажется заперли в своих сундуках, как в гробнице, все капиталы. Уже давно Порта вверила им монетный двор,[157] и приманка барыша заставляет их забывать все опасности и ужасные примеры казней и ссылок. После братьев Дуз-оглу, о которых я уже упоминал (Часть I. Гл. 8.), монетный двор был вверен другому армянину Тенкир-оглу; чрез несколько лет казна конфисковала у него 15,000.000 пиастров, и он со всем семейством сослан в глушь Малой Азии; потом был назначен Казас-Артин............... но это будет целый список ссылок и конфискаций.
Константинопольские армяне разделены на две враждующие секты -- эвтихиян и римских католиков. Взаимная ненависть этих двух сект была, после любви к барышу, единственной их страстью; она вспыхнула с новой силой в 1828 году: католики призывали покровительство Папы, но эвтихиане были богаче и многочисленнее, и призвали на своих соперников опалу Дивана, который был рад случаю новых конфискаций. Все католики без исключения со своими семействами были обречены ссылке; все их имение было описано в казну, и многие их тысячи, бесприютные,[159] погибли в ссылке. В последнее время многие из них возвращены из ссылки через посредничество французского посла, чтобы в нищенстве смотреть на свои богатые киоски, сделавшиеся собственностью других.
Не один раз в катаниях моих по Босфору вид этих киосок наводил мне трогательные воспоминания. Среди кровавых воспоминаний Константинополя, эпизоды романтической хроники этих берегов делаются еще привлекательнее.
Я знал семейство армянского банкира Тенкир-оглу в дни его благополучия; оно состояло из шести сыновей и двенадцати дочерей; младшие дочери соединяли к своей азиатской красе дары европейского воспитания, потому что армяне-католики в последнее время сблизились с европейцами. Хотя отеческая предусмотрительность заставляла ограничивать воспитание сыновей сведениями нужными для Константинопольского серафа, но дочерей своих армяне старались воспитать подобно франкам. Впрочем, изучение французского языка и музыка не могли искоренить в молодых армянках наследственных предрассудков религии.[160]
В следующем рассказе найдем трогательный пример силы этих предрассудков.
Вероника, младшая дочь Тенкир-оглу, была редкой красоты, и с умом живым и приятным; ей было четырнадцать лет, и ее родные только два недостатка находили в ней: она была легка, тонка и высока, что по мнению армян, непростительно для женщины, брови ее не довольно сходились над носом, и было необходимо продолжать их кистью, а главное -- она была еще слишком резва, между тем, как в эти лет девушка должна приучаться к неподвижной жизни армянок, доколе от сидения растолстеет до того, что вовсе не будет двигаться с угла своего дивана. Тенкир-оглу жил в Эмирьяне, одном из красивейших предместий на Босфоре: на гранитной набережной несколько красивых домов, потом у берега широкая поляна, обсаженная платанами и раздвоенная рекою, через которую перешагнула дуга легкого мостика; во внутренности берега горы, одетые садами, расступились, чтобы обнять в свои цветущие обьятия глубокую и свежую долину, в которую капают от них ручьи, как[161] любовные слезы, и образуют потом реку Эмиръяна. В этой восхитительной долине любила гулять с своей няней Вероника, и пользуясь свободою загородной жизни, не накидывала на себя покрывала. В этой долине любил скакать на своем жеребце и молодой князь Г., сын одного господаря, пребывавший тогда аманатом в Константинополе. Вскоре к прелестям долины, которая манила к себе наездника, присоединились и прелести нимфы этой долины.
Любовные взгляды завоевали сердце молодой армянки, которая начинала чувствовать первый призыв девственных лет к радостям любви, а кошелек цехинов купил благосклонность старой няни, и она согласилась доставить влюбленному князю свидание. Свидания назначались то в хижине садовника, то в дубовой роще, которая одевала благосклонной тенью Эмиръянскую гору, и всегда в присутствии старухи; но любовь имеет свой мистический язык, непонятный для старух: молодым любовникам удалось избегнуть ее назидательности. Однажды Вероника скрылась от своей няни, и пробралась по заученной тропинке к хижине[162] двух Бостанджи, сторожей султанских лесов. Здесь ожидал ее князь, в походном платье, вооруженный, с четырьмя турками преданными ему. Турецкое мужское платье было готово для молодой армянки; она переоделась, спрятала свои длинные волосы под персидской шалью, которая окутала небрежной чалмою ее хорошенькую головку, и на лихом коне, и на крыльях любви полетела вместе со своим любовником и с верной стражей в отдаленный квартале Стамбула. Через несколько дней они обвенчались в деревенской церкви.
Родители Вероники бесполезно суетились, чтобы узнать куда исчезла их дочь, доколе исповедь старой няни не открыла им начала ее любовного романа; но старуха сама не знала кто был похититель; послали ее к ворожее; и между армянками водятся ворожеи, которые наследовали, может быть, все древние таинства своей соотечественницы Медеи. Ворожея, к чести своей науки, а может быть и по приметам, какие могла ей дать старая няня, объявила имя похитителя. Это было громовым ударом для родителей: если бы похититель[163] был леший, оставалось покориться своей судьбе, и служить поминки; если бы турок--это было бы не впервые; турки считают себя вправе похищать хорошеньких девушек не у одних армян, и правосудие в этом случае немо, как предопределение. Но видеть дочь свою обольщенной христианином греческого исповедания, знать что она, усердная католичка, (я забыл сказать, что дом Тенкир-оглу принадлежал к Западной римской церкви) должна из объятий еретика перейти прямо в вечный огонь, и терпеть притом подобное оскорбление, которое оставалось неизгладимым пятном не только на их доме, но на целом армяно-католическом племени -- это было нестерпимо. Они подняли на ноги всех тяжеловесных своих соотечественников, и случись это три тысячи лет тому назад, все их племя вооружилось бы, и пошло войною отбить свою красавицу, как греки под Трою. К несчастью они не могли узнать, в каком заколдованном замке скрывалась Вероника, потому что она не была вместе со своим супругом. Молодой князь жил по прежнему в доме назначенном для него от Порты, и все поиски[164] армян, все шпионы посланные к нему, все золото, издержанное на подкуп его слуг, не могли доставить им положительных сведений о местопребывании его супруги. Известно только было, что он делал частые отлучки, и иногда принимал у себя тайные посещения. Притом ежедневно Тенкир-оглу получал известия, что молодая женщина, или турок, весьма похожий лицом на его дочь, показывались то на Княжеских Островах, то в Скутари, то в Пере, то в каком-нибудь из предместий; часто даже разом в нескольких местах; старый армянин терял голову, или начинал подозревать, что дочь его сделалась в самом деле колдуньей со своим еретиком, и думал уже отказаться от преследований. Но это дело было уже народным делом его единоплеменников, и в него вмешалась религия. Духовенство армянских католиков соединяет всю нетерпимость католицизма с необразованностью и сребролюбием константинопольских армян, и кроме оскорбленного самолюбия за побег хорошенькой овцы из набожного стада, оно подстрекалось опасением, что если этот примере, первый в летописях[165] армяно-католической церкви, найдет подражательниц, а дурные примеры всегда находят -- их казна потеряла бы доходы многих богатых свадеб.
Итак, вместе с своим епископом, армяне, в день шествия Султана в мечеть, подали арчохаль, т. е. жалобу, в которой призывали Султанское правосудие против похитителя Вероники. В этой жалобе было сказано, что он насилием увез ее, и колдовством скрывает. Тенкир-оглу управлял в это время монетным двором, и имел связи в Серале (Есть особый директор Монетного Двора-- Зараб-ханеэмини; но армянские банкиры, по своей опытности во всем что относится до драгоценных метиллов, от химических процессов до оборота их, исключительно управляют его делами.). Его просьба обратила на себя все внимание султана, и хотя князь, призванный к допросу, объявил, что он женат на Веронике, и закон ни в каком случае не отнимает жены у мужа, султан однако решил исследовать это дело, и если окажется, что в самом деле употреблено насилие и колдовство, освободить Веронику от колдуна.
Что не было употреблено насилия в похищении армянки, муж ее легко мог доказать[166] свидетельством четырех своих оруженосцев и двух бостанджи, которые видели, как она сама прибежала, тайком от няни, и бросилась в его объятия. Но на счет колдовства -- совсем другое дело.
Константинопольский кади, надев предварительно на себя несколько талисманов, и после долгих заговариваний старого дервиша, призвал этого опасного человека, и велел ему доказать, что он не употребил другой магии, кроме магии, преподаваемой молодым людям всех веков и всех религий крылатым мальчиком-колдуном, известным более под именем Эрота. Молодой человек отвечал, что он женат на Веронике, что она его любит, и что кадий мог лично удостовериться, ответами его супруги, в томе что она не заколдована, а на против того в самом цветущем здравии, и так хороша, что может одним взглядом околдовать даже старого судью, и живет с ним в полном благополучии. Армяне того только и желали, чтобы Вероника была призвана к допросу. Кадии был рад тому что дело решится обоюдным согласием, основываясь на собственных показаниях Вероники, что он[167] избавится от труда произносить приговор, и даром получить плату за процесс; и так решил, что Вероника должна была явиться к суду. Тогда Тенкир-оглу представил кадию, что дочь его, находясь под влиянием нечистой силы, будет говорить при допросе не то что чувствует, и потому требовал, что бы предварительно она пришла на три дня в отцовский дом, в коем имелись надежные средства для разрушения чар; потом обязывался он представить ее суду, и покориться его решению.
Кадий нашел весьма основательным это требование, основанное вероятно и на других металлических аргументах, и предписал князю послать супругу в дом ее отца для свидания с родителями, обещая, что по истечении трех дней она непременно явится в суд, и если подозрения в колдовстве окажутся не основательными, она ему будет возвращена. Князь не охотно покорился этому решению; впрочем, был совершенно уверен в любви Вероники, и в том что она сама знала, что, разлученная с ним, она не найдет житья в родительском доме, и будет несчастнейшим[168] в мире существом с армянами-изуверами. Но родители лучше его знали свою Веронику.
Когда она была к ним привезена, и в слезах бросилась к ногам матери, прося, чтобы не разрушили ее блаженства, уверяя, что она не будет жить без своего мужа, и говоря все что говорится в подобных случаях, старшие ее сестры стали кругом, и начали курить ладаном и шептать в полголоса заклинания и молитвы; потом взяли ее на руки, не говоря ни слова, отвели в отдельную комнату, и под образом уложили на кровать, точно как покойницу, и на грудь ее положили большое распятие. Несколько часов читались над ней молитвы, и мать и сестры плакали при ней; потом обвесили ее талисманами, заперли в этой тесной комнате, которой окна и ставни были на глухо закрыты, и оставили ее на всю ночь, при слабом свете лампады........... Будет утомительно описывать все средства, употребленные родителями, чтобы воспламенить молодое воображение азиатки, упитанное суевериями с самых нежных лет, и потом убедить ее, что она наконец освободилась от чар. Старая няня сама клялась пред ней, что[169] и она, грешница, была в согласии с волшебником, который то являлся ей в настоящем своем виде -- горбатым карлом (карликом), то принимал пленительные формы, коими успел обольстить молодую девушку; что она сама нашептывала ей, когда она спала, проклятые слова, которых теперь никак не можете произнести, подсыпала в ее кушанье доставленные волшебником порошки, клала ей под изголовье какие-то зелья и талисманы, которые обратились в золу, когда окропили дом святой водою. Вероника начала вспоминать, что со времени первых ее любовных свидании она в самом деле почувствовала в себе удивительную перемену; особенно во сне стали ее тревожить странные грезы. На третий день, день который решал ее участь, несчастная была убеждена, что муж, без ума ею любимый, ее околдовал.
Считаю излишним говорить, что вопросы, предложенные ей кадием, были диктованы ее бесчеловечным отцом, по настоятельному требованию коего, муж не должен был присутствовать при этом допросе, напоминающем инквизиционные судилища.[170]
Вот некоторые из этих вопросов и ответов:
-- Где ты увидела в первый раз молодого Бейзаде (Так называются дети господарей.)?
-- В долине ручья, под каштановым деревом.
(Заметим здесь, что это дерево и этот ручей пользовались весьма дурной славой в околотке: в старые годы как-то в сумерки пропало здесь без вести дитя, и с того времени воображение эмирянских жителей населяло это место вурколаками (Вместо объяснения о вурколаках, о коих поверье распространено между всеми племенами греческого и славянского поколения обитающими в Турции, считаю лучшим указать читателю прелестную повесть Вампир, писанную по рассказу лорда Байрона.) и злыми духами. Кади не упустил этого обстоятельства в своем допросе, и оно было одним из аргументов его решения).
-- Какие знаки он тебе делал?
-- Его глаза меня смутили; он странно на меня смотрел.
-- Не было ли тебе жаль расстаться с родителями, которые так тебя любят?[171]
-- Очень жаль; я долго плакала, но невольно должна была склониться на желание этого человека; неодолимая сила меня к нему влекла, и теперь еще влечет.
Не оставалось никакого сомнения: кади решил, что она была заколдована, и должна была остаться у родителей для совершенного своего исцеления. Когда впустили встревоженного мужа, который хотел разуверить кадия, и вырвать свою супругу из насильственных рук изуверов-армян, Вероника, при первом взгляде на него, вспыхнула всем пламенем своей страсти, забыла все свои глупые опасения, и бросилась в его объятия. Но это в глазах кадия показалось новым несомненным доказательством силы колдовства. Вероника была насильственно вырвана из объятий мужа, и ее родители, не уважив по крайней мере того, что она носила плод своей любви, на другой же день посадили ее в каик, послали в Азию, и после долговременного пути по ее пустыням, она достигла неизвестного, далекого городка, где несчастная жертва бесчеловечия и суеверия должна была принять одежду смирения в армянском женском монастыре. Судьба ее[172] осталась в неизвестности: может быть еще доселе томится она любовью, может быть изуверки монахини армянские успели ее вполне удостоверить, что она в самом деле была в объятиях какого-нибудь дракона, или самого сатаны, и она долгими годами раскаяния искупает краткие мгновения первого и единственного привета любви и жизни.
Когда я был в последний раз в Константинополе, семейство Тенкире-оглу было в крайней бедности; оно недавно возвратилось из ссылки; мне не удалось получить никаких сведений о судьбе Вероники, которую я знавал дитяткой, которой приключения возбудили потом во мне самое живое участие. Только в прогулках моих в долине и в роще Эмир-яна трогательный ее образ придавал новые прелести этим восхитительным ландшафтам и сохраненным мною воспоминаниям давнишних годов.
После романтической Вероники мы должны посетить древнее племя израильтян: оно в Константинополе, как и во всех городах Турции, и во многих христианских городах, не живет по разным кварталам, среди[173] других племен, но соединилось в отдельном предместье, в Хас-кьои, во глубине залива Золотого рога, и составил здесь целый жидовский город, с 70,000 жителей, который может почесться всемирной столицей Израиля. Можно подумать, смотря на постоянное старание евреев собираться в одном углу города, и не смешиваться с другими племенами, что этим хотят они вознаградить себя за свое рассеяние по земле. Но никакое воображение не представит себе картины отвратительнее их стамбульской столицы; неопрятность и зловоние улиц, дома обвешенные тряпками, группы маленьких израильтян, которые, вместе с собаками, совершенно нагие, ползают по улицам, сухие, вялые, желтые, как семьи гномов, старые еврейки, которые с мистическими знаками на голове, как колдуньи Махбета, сидят у ворот с веретенами, или перекликаются из своих окон протяжными звуками, подобными погребальной песне -- все это заставить вас излить свою досаду на официальное любопытство путешественника, которое ведет его не в одни долины Босфора, но и в еврейское предместье.[174]
Мужчин вы здесь увидите мало; они целый день промышляют в Стамбуле: и здесь как и везде, они захватили в свои руки всю мелкую торговлю. Из них есть много богачей, много сарафов, но большая часть их племени пребывает в нищете. И богача и нищего еврея узнаете среди базара по заботливости, сделавшейся привычной на его лице и овладевшей всеми его движениями, по боязливой его походке, с взглядом и с головою всегда опущенными к земле, которой грязь впилась, кажется, в его душу, во все его мысли. Но их можно узнать и по цветам одежды; известно что каждый народ в Турции имеет привилегированные цвета для своей одежды; евреям Султан пожаловал голубой цвете; цилиндрическая суконная шапочка, обвязанная простым платком, широкие кафтаны и туфли -- все это грязно-голубого цвета; и дома их выкрашены голубой краской. Я забыл выше сказать, что коричневый цвет принадлежит армянам; черный носится греками, как бы наследственный траур от поколения в поколение по потерянной державе. Эти цвета строго соблюдаются в обуви и в наружной краске[175] домов. В прежнее время считалось величайшей милостью, если Султан жаловал кому из раия привиллегию носить желтые туфли; фанариотские греки и армяне Дузоглу носили их в дни своей славы; теперь считается особенной почестью надеть новый костюм.
Не думайте, что евреи, встречаемые на Востоке, побрели сюда из своего древнего восточного царства. Они пришли сюда с Запада; они совершили, подобно птицам южных климатов, срочный и широкий круге переселения, и приблизились вновь к своей родине. Это потомки тех 800,000 евреев, которых инквизиция Фердинанда и Изабеллы бесчеловечно изгнала из Испании в XVI веке (Вениамин Тудельский, испанский еврей, путешествовавший в XIII веке, и посетивший почти все известные тогда земли, нашел в Константинополе только 1000 своих единоверцев. Из Византийских летописей видно, что они тогда занимали нынешнюю Галату, Шатобриан поместил в своем Itineraire de Paris a Jerusalem опись еврейского народонаселения, найденного тогда Вениамином во всех известных городах. Это составляет приблизительно до 4,000,000 душ. Их народонаселение было впятеро боле при Веспасиане. В эпоху осады Иерусалима Титом погибло 1,000,100 евреев. Любопытно знать в точности их число в настоящее время.). Они оставили[176] царство Фердинанда, как предки их оставили царство фараонов; но они не унесли с собою добычи своих гонителей; напротив, благодаря хитрости Фердинанда, оставили в Испании свои богатства (Известно, что сперва был издан указ запрещавший вывоз из Королевства денег и всяких драгоценностей, потом повеление евреям оставить Королевство; это был явный грабеж; но остроумие евреев в этом затруднении изобрело средство, коим спасена некоторая часть их богатства: торговля обязана евреям и несправедливости Фердинанда векселями, коими успели они перевести вне Королевства суммы, не деньгами и не драгоценностями, а только на бумаге и на коммерческом кредите.). Только язык романтической Кастиллии остался им в наследство от Пиренейского полуострова, и гордый язык гидальгов, изуродованный выговором левантских евреев, не узнается более, как бы стыдясь служить для меркантильных дел и самых унизительных промышленность -- язык романсов и героических дел.
Сыны Израиля, не находя убежища в католической Европе, прибегли к гостеприимству Востока, и нашли покровительство и веротерпимость в царстве Корана. Они здесь и теперь более довольны своею участию, нежели[177] во многих европейских городах, и пользуются одинаковыми правами со всеми племенами подвластными туркам. Даже многие верования и обряды их закона сближают их с мусульманами; они также гнушаются свинины как и турки; также письмо их идет от правой руки к левой, также в своем богослужении не покланяются образам, и их религия, подобно религии Магомета, состоит в чистом деизме.
Но это племя злое и свирепое; нигде не обнаруживается до такой степени ненависть их к христианам; мы видели как она выразилась при казни патриарха. Если кто из них обратится в христианство, должен удалиться в страну, куда его не могла бы настигнуть мстительная рука Израиля; было много примеров подобного неизбежного мщения. Кроме того, в Константинополе носятся ужасные слухи об обычае евреев похищать детей христиан для крови, требуемой их Пасхальным агнцем. Еще недавно пропало без вести дитя одного купца в Пере; красота его заставляла подозревать, что оно похищено и продано в неволю; потом нашли в море его труп;[178] дитя было зарезано, и все подозрения пали на евреев, теме более, что это было в эпоху их Пасхи. Подобные подозрения были подтверждены книгою под заглавием "Опровержение еврейской веры, сочиненное Неофитом, монахом греческим, прежним раббином"; она была издана на молдованском языке, в 1805 году, в Яссах. Евреи закупили тогда все экземпляры, истребили их, и огромной суммою, данной господарю, предупредили ее новое издание. Но потом, в 1818 г. она была переведена на греческий язык, и опять напечатана в Яссах. Первая ее глава говорит "о крови, отнимаемой евреями у христиан, и о ее употреблении". После ужасающих подробностей автор прибавляет: "Когда мне совершилось тринадцать лет, отец мой открыл мне тайну крови, по предварительной клятве моей всеми стихиями, землею и небом, в ее сохранении, и под угрозою предать меня проклятию, если открою ее кому бы то ни было, даже родным братьям. Когда ты женишься, сказал он, и у тебя будет десятеро детей, ты должен передать эту великую тайну под теми же клятвами одному из них, которое покажется[179] тебе самым умным и самым твердым в вере наших отцов; утроба земли не примет предателя, и пр.
Не знаю до какой степени заслуживают вероятия слова раббина, но они более подкрепили в народе слухи о заклании детей. Вспомним, что в первые времена христианства евреи обвиняли христиан в этом самом злодеянии.
В соседстве с городом евреев, на широком холме, раскинулось их кладбище: кладбища в Константинополе составляют лучшее украшение города: это сады и рощи, среди коих образ смерти является одетый всей поэзией природы; на каждом дереве найдете гнездо перелетных гостей весны; в каждой тени воркуют голуби, и тайны любви их соединились с тайнами смерти. Но кладбище евреев в Хас-кьои без тени, без одного куста; среди его пустыни расположились одни белые пятна гробовых мраморов, и от него веет холодом. Среди роскошных картин константинопольских предместий, это кладбище покажется вам участком Палестинской земли, с коего гневное слово Иеговы сняло[180] одежду жизни и прозябания. Может быть константинопольские евреи любят его наготу, которая напоминает им долину Иосафата и гробы царей Израиля.
Ежегодно несколько стариков из Хас-кьои отправляются в древнюю столицу их племени, расстаются навсегда со своими семьями, разрывают все узы общежития, и после этой самовольной моральной смерти, идут влачить в нищенстве горький, бесцветный остаток своих изгнаннических дней под святыней Иерусалима, чтобы тела их успокоились в долине Иосафата. Есть что-то возвышенное и поэтическое, есть можно сказать религиозное геройство в этой трогательной привязанности несчастного, загнанного, презренного племени к той земле, которой воспоминания и надежды созидают для него идеальную родину, которой набожно завещает оно свои кости.