ТЯГА

Нагляделся я на большие собрания:

В глазах пестрит от электрического сияния,

Народу в зале — не счесть,

Давка — ни стать, ни сесть.

На эстраде — президиум солидный,

Ораторствует большевик видный,

Стенографистки его речь изувечивают,

Фотографы его лик увековечивают,

Журналисты ловят "интересные моменты",

Гремят аплодисменты,

Под конец орут пять тысяч человек:

— Да здравствует наш вождь Имя-Рек1

Мне с Имя-Реками не равняться,

Мне бы где-либо послоняться:

У поросшего лопухом забора

Подслушать обрывок разговора,

Полюбоваться у остановки трамвайной

Перебранкой случайной,

Уловить на улице меткое словцо,

Заглядеться на иное лицо,

Обшарить любопытным взглядом

"Пивную с садом",

Где сад — чахоточное деревцо

С выгребной ямой рядом,

Где аромат — первый сорт,

Хоть топор вешай.

"М-м-мань-ня… ч-черт-р-р-т!"

"Не цапайся, леш-шай!.."

У пивного древа

Адам и Ева, —

Какой ни на есть, а рай!

Не разбирай.

Без обману.

Соответственно карману.

А карманы-то бывают разные:

Пролетарские и буржуазные.

Не пробуйте ухмыляться заранее:

Мол, у меня в башке туман —

Начал писать про собрание,

А свел на карман.

Сейчас вам будет показано,

Как одно с другим бывает связано.

Есть такой город — Евпатория,

У него есть своя история.

Но прошлое нас мало касается,

Когда настоящее кусается.

К Черному морю этот городок

Выпятил свой передок,

Приманчивый, кокетливый,

К нэпманам приветливый,

А спиной пролетарской,

Разоренною, мертвой, "татарской",

Повернулся к равнине степной,

Где пылища и зной.

Здесь, за этой спиною,

Задыхаясь от зною,

Приютился вокзальчик невзрачный,

По ночам сиротливый, покинутый, мрачный,

На припеке на три изнурительных дня

Приютивший в вагоне меня.

Как мужик я изрядно известный,

То пролетариат весь местный,

Железнодорожный,

Прислал мне запрос неотложный:

Не угодно ли мне, так сказать,

Себя показать

И обменяться живыми словами?

— Интересуемся оченно вами…

Без председательского звона,

Без заранее намеченного плана

Разместились на путях, у вагона,

Вокруг водопроводного крана

Человек… ну, едва-едва

Десятка полтора или два.

Может быть, я ошибся в количестве:

Не заметил тех, кто лежал на животе.

Ведь собрание шло не при электричестве,

А в ночной темноте.

Тем не менее

Был оркестр, проявивший большое умение,

Оркестр — собранью под стать —

Какого в Москве не достать:

От чистого сердца, отнюдь не халтурно,

Кузнечики — вот кто! — звенели бравурно,

Без дирижера — и явного и тайного —

Показали пример искусства чрезвычайного,

Оттеняя старательно каждый нюанс.

Гениальный степной Персимфанс!.. {*}

{* Первый симфонический ансамбль.}

Под эту игру бесконечную

Повели мы беседу сердечную.

Разливаться ли тут соловьем,

Иль противно ломаться подвидом всезнайки?

Говорили душевно. И я без утайки

Говорил даже что-то о детстве своем.

Обо всем говорило собрание,

Под конец — про карман.

Обратил на это внимание

Рабочий, _Димитренко Емельян_.

Спросите у Димитренка, бедняги,

Кто он — по чину — такой?

"Я, — скажет он, — служба тяги,

Я — на всё и у всех под рукой".

Одна по штату, незаменимая,

Эта "тяга" неутомимая.

Начальник вокзала — всему голова,

У него заместителей два.

Телеграфист с телеграфистом чередуются.

Одна "тяга" бессменно "мордуется".

Праздник, не праздник — Емельян на пути.

"Емельян, подмети!"

Емельян подметает.

"Емельян, угля не хватает!"

Емельян кряхтит под кулем

С углем.

"Емельян, на уборку поездного состава!"

"Емельян, есть во всех ли вагонах вода?"

Емельян танцует и слева и справа,

Емельян тянет шлангу туда и сюда.

"Емельян, на промывку вагонов для соли!"

С Емельяна — пот ручьем, не росой,

На ногах ему соль разъедает мозоли,

Потому что — босой.

"Емельян, — кличет слесарь, — в депо на минутку

Емельян — в водопроводную будку,

Там у бака какой-то изъян!.,

— Емельян!..

Емельян надрывается зиму и лето.

Ему отдыха нет: не гуляй, не болей!

Емельян Димитренко получает за это

В месяц… _девять рублей_!

Димитренко — весь потный и черный, —

Он богач бесспорный.

Любому Ротшильду, Форду

Он плюнет презрительно в морду.

Его щедрость достойна удивления.

Подсчитайте его отчисления.

"Емельян, два процента в союз".

"Даю-с!"

"Емельян, отчисление в МОПР".

"Отчисляю, я добр!"

"Емельян, дай на Воздухофлот".

"Вот!"

"Емельян, Доброхим".

"Дадим!"

"На "Долой неграмотность" гони четвертак".

"Так!"

"В кассу взаимопомощи…"

"Сколько?"

"Процент!"

"В момент!"

"Емельян, в Ох… мат… млад…" {*}

{* Охматмлад — охрана материнства и младенчества.}

"Что такое?"

"Ох… мат…"

"Что ж, и я не лохмат!"

"Емельян, на борьбу с этим… с этим…"

"Говори сразу: сколько? Ответим!"

"На газету "Гудок"… надо всем поголовно…*

"Сколько нужно?"

"Расход — пустяков:

Шестьдесят пять копеечек ровно".

Результат получился таков:

На пятнадцать рабочих — пятнадцать "Гудков".

"Понимаю, — кряхтит Емельян, — значит нужно.

Горе: в грамоте слаб. И читать недосужно".

Дома ждут Емельяна жена и ребята.

Рубль за угол. На что этот угол похож!..

Дочка в школе, и в месяц по рублику тож.

Рубль. А где его взять? Вот как тает зарплата…

На руках остается от всех прибылей…

Пять рублей!

Ночь. Кузнечики шпарят симфонию ту же.

Димитренко кончает о быте своем.

"Да, живем все еще не просторненько, друже,

Но, одначе, живем.

Из деревни не кума дождешься, так свата.

Кум — не кум, сват — не сват без муки или круп.

Хоть деревня, сказать, и сама небогата…"

Кто-то сплюнул: "Ну, да. Знаем ихнего брата.

Привезет на пятак, чаю схлещет на руп…"

"Чем еще, — я спросил, — есть у вас похвалиться?"

"Есть у нас Крымтепо, чтоб ему провалиться1

На картошку, товарищ, имейте в виду,

Деньги взяты еще в двадцать третьем году,

А картошки все нет. Деньги канули в воду".

"В Евпатории ж цены — беда!

Летом сколько народу приезжает сюда!"

"Цены скачут, как блохи!

Все же летом бывали делишки неплохи.

Вещи нэпманам раньше носили. Доход.

За сезон кой-чего мы б себе накряхтели.

Да от нас отошло это в нынешний год.

Появились носильщики. Вроде артели".

"Что носильщики скажут?"

"Да нету их тут!"

"Почему?"

"Потому. Так они и придут.

Ведь они у нас летний кусок отобрали".

"Братцы! Поздно. Идти по домам не пора ли?"

Рано утром я высунул нос из вагона,

Посмотрел. Димитренко-то — вона!

"Служба тяги" на рельсах.

"Здоров, Емельян!

Тянем?"

"Тянем, товарищ Демьян!"

Пригляделся к нему. Тот же потный и черный,

Но — приветливый, бодрый, проворный,

Не вчерашний, какой-то другой.

Вправду ль он? Горемыка ли?

Говорит мне: "Простите уж нас, дорогой,

Что вчера мы пред вами маленько похныкали.

Это верно: бывает порой чижало.

Точно рыбе, попавшей на сушу.

А в беседе-то вот отведешь этак душу,

Глядь, — совсем отлегло".

"Е-мель-я-я-ян!.. Будешь там толковать до обеда!.."

Емельян встрепенулся: "Прощайте покеда!"

И, на лбу пот размазав рукою корявою,

Побежал к паровозу со шлангой дырявою.