Мимо… мимо!..*

Да, милостивые государыни и государи,

Ошметки старой стари,

Кусковы,

Милюковы,

Аргуновы

И тому подобные

Белогвардейцы злобные,

Блудословы и блудодеи.

Защитники русской великодержавной идеи,

Журналисты, помещики и фабриканты,

Обомшелые эмигранты!

Да,

Господа,

Сидели вы долгие годы,

Ждали подходящей погоды,

Но счастье вам не улыбнулося.

Прошлое к вам само не вернулося,

А мы вам тоже его не вернем.

Ах, прошлое! Поплачьте о нем,

В стиле торжественно-высоком!

Новое растет и крепнет с каждым днем,

Наливается жизненным соком.

Если бы из вас кому

Посчастливилось хоть одному,

– Сие, предупреждаю гласно,

Оч-чень опасно

И не очень похвально! –

Посчастливилось не во сне, а наяву

В советскую Москву

Пробраться нелегально,

То счастливец такой

Дрожащей рукой

Среди бодрой рабоче-крестьянской столицы

Протирал бы себе, скажем пышно, «зеницы»,

То есть пялил бы – проще – глаза,

И, не смысля ни в чем ни аза,

Рассудком своим не владея,

Бормотал, как в бреду:

«Это ж… собственно… где я?

Да неужто в Охотном ряду?!»

Поглядел бы в сторону в эту

И в эту,

Ан Охотного ряда и нету:

Нету лавок былых,

Нету вони, стоявшей здесь густо и прочно, –

Остатки подвалов и вертепов гнилых

На грузовиках увозятся срочно, –

А напротив – от самой Тверской

До «Благородного» – в прошлом – собрания…

Тут москвич-эмигрант простонал бы с тоской:

Куда же девались питейные здания?

Вон там торговали грибною закуской,

А вон там был кабак с пьянкой истинно-русской,

А против кабацкого причала

Параскева-Пятница торчала, –

Рядом люди толпились, молились, пьянели,

Торговалися, жуля, бранясь и мирясь:

Клятвы, песни, похабщина, а на панели –

Грязь,

Грязь!

А теперь… На какую попал ты планету?

Распивочной нету,

Параскевы-Пятницы нету,

Нету узкой панели с булыжной укладкой,

Нету грязи обычной, привычной, родной:

Вдоль, панели – широкой, асфальтовой, гладкой

( Моссовет щегольнул тут древесной посадкой!)

Протянулись деревья зеленой стеной,

Да какие деревья! Иные в охвате…

Вам хотелося чуда? Любуйтеся, нате!

Да, Москва нынче стала иной

На окраинах и на просторном Арбате,

На площади Красной и на Страстной!

А заводы,

Заводы,

Заводы!

А рабочие – сколько их стало! – дома!

Эмигранты плешивые! Годы и годы

Вы сидели у моря и ждали погоды

И теряли последние крохи ума.

Над газетами вашими и беллетристикой

Сколько раз хохотать мне случалось до слез:

Невозможно сравнить ни с какой юмористикой

Того бреда, что пишется вами… всерьез

И… так глупо, так старчески-пустоголово!

Все статьи ваши – несообразный курьез,

Столько лживого в них, преднамеренно-злого, –

Но по глупости явной и ложь их и брань

На такую смешную возводятся грань,

Что – честное слово! –

Иной раз я не мог даже сразу постичь,

Как пороть могут люди столь дикую дичь.

А они ее порют. И как: ежедневно!

Да, делишки, мил-сдари, у вас таковы…

Положение ваше до жути плачевно

И – непоправимо, увы!

Непоправимо.

Там, где строится новое неутомимо,

Волны жизни гремят и проносятся мимо

Заклинателей, чьи идеалы мертвы.

Мимо…

Мимо!..