Двойники
Дракон нападает теперь на А. А. со всех точек зрения; нападает со всех он миров и сторон: нападает -- с духовного плана, с душевного плана, с физического143; появляется перед ним он во внутреннем мире; идет на него в мире внешнем: от Запада -- на Восток; от Востока -- на Запад; он в мире духовном -- Дракон; он же в мире душевном есть Демон; в физическом мире он -- низшее сознание Блока, отказывающееся от жизни:
Так падай перевязь цветная!
Хлынь кровь и обагри снега...144
То, конечно же, -- Арлекин тома первого (с глазами совы), который "сбежал с горы и замер в чаще" болот, городов, там слоняется по ресторанам он черным человеком, плачущим на заре, когда "хмурое небо низко закрыло и самый храм"; это он о себе заявляет, что -- "пригвожден к трактирной стойке", встает же он в образах внешней общественности, в образах государственного механизма, где действует лишь "стальной интеграл" или мертвое -- упокоение монголо-китайской реакции; с Запада на Восток угрожает он образом страшного "Сэра" и "Командора"; с Востока на Запад грозится грядущими Гуннами: жечь города "и мясо братьев жарить"; отовсюду вздымается ужас Драконова испытания; Лев, женский образ, есть Люцифер (черт душевного мира); Дракон -- черт духовного мира, иль -- Ариман. Взметается -- страшная туча: Дракон, Демон, Самоубийца, Пьяница, Арлекин, Интеграл, Монгол, Сэр -- все, все обступают поэта; справиться с бесовскою силой -- отдать свою волю, свой голос и в волю, и в голос сознания: "Да воскреснет Бог!" На максимум смерти -- ответить последним максимализмом. Сказать себе: "В это смертное время -- хочу жить; и -- буду; сознаю, моя жизнь есть жизнь не моя, о пославшего меня в жизнь". Лишь Христово Пришествие в "Я" облекает Мечом; и Жена в этот миг отступает перед силой Дракона; и "Я" есть не "Я" (не я, а Христос во мне), в озеро огненное оно сражает Дракона; тут в первый раз в жизни А. Блок проявляет "минимализм"; отступает он в тему поэмы "Возмездия", в силы жизни не верит; так телом его овладевает Дракон.
Тема третьего испытания подготовлена всею жизнью поэта; сначала звучит заглушенно она под покровом тоски и уныния; демон уныния есть сперва -- аллегория; потом -- символ; и наконец -- воплощение.
Враг -- воплощен.
Появление обусловлено поступками 1902 года: "сбежал с горы и замер в чаще"; бегство себя самого от себя самого: разделение сознания, в результате которого тот, от "которого" другой бежал, -- начинает заглядывать (тот -- этому) в лицо белым призраком:
И опрокинувшись заглянет
Мой белый призрак им в лицо.
Белый призрак есть неудавшееся посвящение в рыцари "Иоаннова Храма" ("Я их хранил в пределе Иоанна"); не посвященный в жизнь горнюю есть "печальный демон -- дух изгнанья"; другой же есть тот, кто сказал:
Мое болото их затянет;
Сомкнётся мутное кольцо.
Мутное же кольцо -- кольцо низменной жизни; создание "белого призрака" с осени 1902 года вместо Нее в мирах видит "Прекрасную Даму"; другой, ставши "черненьким человеком", видит даму уже вовсе с маленькой буквы ("она стройна и высока"), подстерегая ее и подглядывая за ней из подъездов; так идущее к посвящению этим бегством, с горы -- разорвано надвое: Люцифер, Ариман, подхватывая части душевного "я", их -- растаскивают; а духовное "Я" ("Я" большое), которому должно их воссоединить, есть далекая несошедшая точка звезды пока, долженствующая где-то еще стать солнцем Дамасского Света145; поэт ощущает два "я", иль -- два зрения Ее -- двумя "Я": перемешивает ее сферы ("Ты -- здесь: ты -- близко... тебя здесь нет: ты -- там ); появляется "Я" и "я", "Дама" и "дама"; одно я -- люциферизовано; другое -- ариманизовано. Оба -- пригвождены: одно -- к кругу кантианского мышления ("как верный знак, что мы внутри неразмыкаемого круга"); другое -- к трактирной стойке ("я пригвожден к трактирной стойке"); на расщепах душевных двух "я" распято невоскресшее духовное "Я" поэта.
"Я", Ich, рассекаемо мечом света ("Я -- Меч и разделение"), который и есть Свет Дамаска; "Не я, а Христос во мне"; "Я" поэта вплотную не приближается к тому "Свету", к свету -- Его; в третьем томе поэт говорит о себе:
Да. Ты -- родная Галилея.
Мне, невоскресшему Христу146
Пока в Я не воскреснет Христос, -- неотвратимы опасности третьего испытания: даже "Она" в Апокалипсисе улетит от Дракона: Дракон побеждается -- "Им": Семя жены (не сама Она) сотрет главу Змея.
В испытаниях смертью "Я", "Ich" распадается в "I" и "ch"; Александр, например, здесь становится и "Iochann"'ом и "Christian"'ом; они -- двойники; лишь Дамасский Свет высекает в распаде "Ich" на "I" и "ch" символ "I.ch": Iesus Christus.
Духовное "Я" у поэта -- еще невоскресший Христос; части "Я", похищенные Люцифером и Ариманом -- обложены явно пределами: неразмыкаемым кругом рассудка; и -- чувственным "мутным кольцом"; "в неразмыкаемом круге" -- Прекрасная Дама становится отвлеченной премудростью; в кольце она есть -- земля сыра; в точке ж духовного "Я", создающей разрывы "я" малого, она пока -- точка, звезда: при попытке приблизиться к ней, звезда -- падает; остается пустая лишь скобка иль маска Ее: Незнакомка; под этою медиумической маскою могут вить гнезда и совы, и голуби; чаще -- здесь совы.
На всех произведеньях А. А. можно видеть, каким из двух "Я" продиктованы произведения эти: так, например, "Крушение гуманизма" диктуется люциферическим "Я", созерцающим с высоты ариманическое кипение духа музыки; рассуждения же о русской интеллигенции последнего времени писаны ариманическим "я" (бездонной стихийностью, плещущей в природу интеллигентского мира).
Разрыв нераздельного "Я" еще с 1902 года подготовляет А. А. и последнюю встречу с порогом.
Проследим же пока судьбы этих двух "я" души Блока.
"Белый призрак", заглядывающий в лицо, как двойник, сопровождается в мире мысли поэта и грустью, и скепсисом, т.е. знаком того, что внутри неразмыкаемого круга явлении мы; откровение мысли скепсисом превращается лишь в простое воплощение чувств; а "встреча" становится тут -- отошедшей сказкой; до этого обращается к лучшим друзьям, говорит:
Молча свяжем вместе руки, --
Отлетим в лазурь.
Теперь те друзья -- короли, потерявшие в дреме короны; они пребывают у девушки, подурневшей ("королевы забытой страны"); и ни он не узнал их, и ни они не узнали его.
Ибо что же приятней на свете,
Чем утрата лучших друзей.
Не узнал и того он, кто молча сидел рядом с ним и пил мутное пиво: себя самого, иль другую свою половину, которая в королевне увидела -- дочку трактирщицы; эта другая его половина блуждает по улицам города; и -- повторяет она с остряками:
" In vino Veritas!"
И -- пригвождается к стойке; и -- поет на заре:
Ах, какой бледный город на заре,
Черный человек плачет на заре...147
Люциферическое, одинокое "я" не увидело униженного, оскорбляемого им бродяги -- бродяги, самим собой оскорбленного.
Ибо что же приятней на свете,
Чем утрата лучших друзей.
Что друг это -- "Я", это ясно, но его не видит плененная Люцифером другая его половина, то "я" унижая в себе; и униженный быстро наглеет перед люциферическим "денди":
Однажды в октябрьском тумане
Я брел, вспоминая напев...
. . . . . . . . . . . . . . .
И стала мне молодость сниться,
И ты, как живая, и ты...
И стал я мечтой уноситься
От ветра, дождя и мечты...
Вдруг вижу, -- из низи туманной,
Шатаясь, подходит ко мне
Стареющий юноша (странно,
Не снится ли он мне во сне?)
Выходит из ночи туманной
И прямо подходит ко мне.
И шепчет: "Устал я шататься,
Промозглым туманом дышать,
В чужих зеркалах отражаться
И женщин чужих целовать..."
Вдруг он улыбнулся нахально,
И нет близ меня никого148.
Два я тут проходят -- один пред другим: уединенный мечтатель; и -- ресторанный гуляка; Люцифер -- ведет первого; и второго ведет -- Ариман; и уводятся оба, столкнувшись, -- в противоположные стороны; "я", уводимое Люцифером, -- догадывается:
Быть может, себя самого
Я встретил на глади зеркальной.
Оно -- белый призрак, мечтатель, брезгливый пред миром явлений (не он бежал в чащу) -- вздыхает о прошлом:
И стал я мечтой уноситься
От ветра, дождя, темноты.
Куда? В мир Прекрасной?..
О, мир непродажных лобзаний!
О, ласки некупленных дев!
В ресторане, когда визг напева его окружил, видит в деве со страусовым пером он евангельскую Магдалину; за вьюгой видит страну, "опаленную солнцем юга". Двойник же его, Ариман, плененный, с глазами совиными, -- в эту минуту несется к Елагину мосту -- с той самой "девою ":
Я чту обряд: легко заправить
Медвежью полость на лету,
И, тонкий стан обняв, лукавить
И мчаться в снег и темноту.
И помнить узкие ботинки,
Влюбляясь в хладные меха...
Ведь грудь моя на поединке
Не встретит шпаги жениха...
Здесь все ясно и просто?
Один созерцает за вьюгою -- Палестины; другой -- заявляет:
Все только -- продолженье бала,
Из света в сумрак переход.
Переход к обыденному есть вторая натура второго "Я". И одно "Я" вздыхает:
О, ласки некупленных дев!
А другое "Я" ищет тех купленных ласк:
Нет, я не первую ласкаю...
И уж знаешь наверное всю последовательность фаз этой ночи: летенье на тройке -- к Елагину острову; и -- "кабинет":
Венгерский танец в небесной черни
Звенит и плачет, дразня меня.149
Потом:
Испугом схвачена, влекома водоворот.
В водоворот...150
И -- " комната": --
Красный штоф полинялых диванов,
Пропыленные кисти портьер...
Вплоть до -- раскаянья:
Разве дом этот -- дом в самом деле?
Разве так суждено меж людей?
Раскаянье в ариманическом "я" оттого, что была-таки встреча с другим, с лучшим другом, потерянным некогда, -- на улице, там, где прохожий, надменно тоскующий денди, увидел стареющего юношу, который улыбнулся нахально"; в это время, "стареющий юноша с пошло-нахальной улыбкою" не видел прохожего, а ощутил смутный трепет лишь:
Только крыл раздался трепет,
Кто-то мимо в небо канул,
Как разгневанная тень...151
И -- прошли двойники, не узнавши друг друга: один проходил -- в свои синие сферы мечты с Люцифером; другого повел Ариман -- в погребок: уже в три часа ночи:
Я пригвожден к трактирной стойке.
Я пьян давно. Мне все равно.
Вон счастие мое на тройке
В сребристый дым унесено...
. . . . . . . . . . . . . .
И только сбруя золотая
Всю ночь видна... Всю ночь слышна...
А ты, душа... душа глухая...
Пьяным пьяна... пьяным пьяна...
И -- вскрик отчаянья:
Забыться бы в свежем бурьяне,
Забыться бы сном навсегда!..152
В минуту такую жутка эта новая встреча с "Я": вовсе не денди на улице, а -- Крылатый: и с неба Он прянул ("только крыл раздался трепет"); и -- тук: в его пьяную комнату, в "мутное кольцо" жизни:
Зачем за дверью свет погас?
Не бойся!
Я твой давно забытый час,
Стучусь -- откройся.
. . . . . . . . . . . . . .
Зачем склонился ты лицом
Так низко?
Утешься: ветер за окном,
То трубы смерти близкой!..153
Сквозь опьянение чувствует душа холоды чуждого мира: то мир двойника:
Не сходим ли с ума мы в смене пестрой
Придуманных причин, пространств, времен?154
Не открывает ослепшее "я" ту закрытую дверь; и на возглас забытого часа (забытого "я") -- отвечает сугубым развратом:
Так вонзай же, мой ангел вчерашний,
В сердце острый французский каблук!
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
Все на свете, все на свете знают:
Счастья нет.
И который раз в руках сжимают
Пистолет!
И в который раз, смеясь и плача,
Вновь живут!
День, как день; ведь решена задача:
Все умрут. 155
Униженное "Я" в аримановом плене себя утешает.
Но -- чудится: --
Мой грозный Мститель...
Лик его был гневно-светел
В этой ночи на скале156.
Та скала есть "гора", от которой бежало в болото совиное "Я", на которой когда-то оно повторяло: "Я озарен: я жду Твоих шагов!" и болота теперь -- рябь канала.
Ночь, ледяная рябь канала,
Аптека, улица, фонарь.157
. . . . . . . . . . . . . .
А перед шкафом с надписью "Venena",
Хозяйственно согнув скрипучие колена,
Скелет, до глаз закутанный плащом,
Чего-то ищет, скалясь черным ртом...158
Но скелет Ариман, заведший оторванную часть сознанья с горы (сквозь сияния ресторанного зала, сквозь "штоф полинялых диванов", сквозь одурь трактирную, сквозь канал) к преисподней, к аптеке и к шкафу с "Venena"; пред шкафом с "Venena" открылся лик подлинный Спутника: то -- Скелет, или Великий Мертвец; от него кидается "Я" -- к позабытому лучшему другу, к "Я" Горнему, к рыцарю, с гор не сбегавшему: и -- начинаются воспоминания -- о "потухшей " горе:
Было то в темных Карпатах,
Было в Богемии дальней...
Впрочем, прости... мне немного
Жутко и холодно стало...159
Карпаты -- " горы"; на горе -- ждет оставленный рыцарь: но почему " мне немного жутко и холодно стало"? Да потому, что стоящий там рыцарь твердит:
Недостойный раб, сокровищ
Был "ты" царь и страж случайный.
. . . . . . . . . . . . . . . .
И покинув стражу, к ночи
"Ты" пошел во вражий стан.
. . . . . . . . . . . . . . . .
Падший ангел, был "ты"* встречен
В стане их, как юный бог...160
{* В тексте у Блока тут всюду вместо "ты" стоит "Я"}
Рыцарь с Карпат -- повествует о гибели падшего, дошедшего до аптекаря "Я": "Страшно, страшно"... и "я" закрывается в ужасе далекого голоса прошлого (ждущего ... в будущем!):
Но не спал мой грозный Мститель.
Лик его был гневно-светел
В этой ночи на скале.
Вот что подлинно совершается: --
...в темных Карпатах,
...в Богемии далекой...
Повторяется "Страшная Месть": тот же рыцарь, -- стоит, ожидает к себе возвращенья убежавшего в чащи, того, кто предательски --
...пошел во вражий стан
. . . . . . . . . . . . . .
Это -- я помню не ясно,
Это -- отрывок случайный,
Это -- из жизни другой мне
Жалобный ветер напел161.
А с другой стороны, где аптекарь (мертвец) поджидает, оттуда
Говорит Смерть:
Когда осилила тревога
И он в тоске обезумел,
Он разучился славить Бога
И песни грешные запел
. . . . . . . . . . . . . .
Он больше ни во что не верит,
Себя лишь хочет обмануть,
А сам -- к моей блаженной двери
Отыскивает вяло путь.
С него довольно славить Бога --
Уж он не голос, только -- стон.
Я отворю. Пускай немного
Еще помучается он.162
Узнается мертвец из глубокой пропасти подкарпатской, которого грызут мертвецы и к которому сбросится грешное тело:
Было то в темных Карпатах...
И вот, что действительно значит:
...Постигать
В обрывках слов
Туманный ход
Иных миров163.
И слышится голос: "колдун, завершающий проклятый род: жду тебя!" Бежать некуда: бегство в сторону бездны: к аптекарю, где
Скелет, до глаз закутанный плащом,
Чего-то ищет, скалясь черным ртом.
Напрасно трусливое сознание начинает подсказывать:
Это -- из жизни другой мне
Жалобный ветер напел.
Т. е. из жизни гоголевской "Страшной Мести", реминисценция, литература? О, нет: так -- бывает всегда! И --
Стою среди пожарищ
Обожженный языками
Преисподнего огня.
Тут вот и приподымается в поэзии Блока глубокая безвыходность поэмы "Возмездие"; эта поэма по существу есть поэма о проклятом роде, не о каком-либо роде, -- о "роде", как таковом; ведь колдун "Страшной Мести" -- чудовище зла потому, что -- последний в грехом отягощаемом роде: он -- декадент, жалкий выродок и прижизненный труп; "Мертвецы" его ждут, потому что давно они -- в нем. Тема рода всегда -- тема грешного рода; ведь все родовое -- в грехе первородном; мы сильны постольку, поскольку мы силою Божией возрождаемся в Духе; но для рода (в Христе) умираем. В сознании Блока Христос -- не воскрес; оттого-то не может себе подтвердить он: "Не "Я", но Христос во мне". Между тем: к испытанью порогом вплотную придвинут он; а в испытании поднимается пред сознанием испытуемого бесконечная цепь кармы личной и родовой; тема рода здесь -- тема грызущего мертвеца.
Автор первого тома стихов говорит:
Мы помчимся к бездорожью
В несказанный свет.
Бездорожье дано лишь в безродности, в отрешении от наследственных уз. Отступление поэта от бездорожий внеродного света к дороге наследствешюй, родовой, есть потеря возможности силою света Христова преодолеть испытания: отступление -- от дерзающего максимализма в позитивный "минимализм"; и недаром он ставит знак равенства меж возмездием ("страшной местью") и -- родом; поэма "Возмездие", занимающая А. А. в тот период -- поэма о роде. Для Блока же "род" -- темный род, грешный род, издавна угрожающий светлому миру его.
Когда в беседе с А. А. я наткнулся на жуткую в нем тему "рода", то я испугался: опасности для А. А. этой темы; мне помнится: взявши за локоть меня, говорил он в полях все о косности человечества в роде, о том, что он -- косный, что родовое начало его пригибает к земле; он стоял предо мною с печальной улыбкою:
-- Какие бы ни свершали усилия светлые силы, на чаше весов перевесит исконная смерть.
Это было в июле 1904 года; Он так о влиянъи рода судил тогда, еще не вполне пригибаемый родом; а через пятнадцать лет, в предисловии к поэме "Возмездие" он написал: "Тогда (то есть в 1911 году) мне пришлось начать постройку большой поэмы... Тема заключается в том, как развивается зрение единой цепи рода. Отдельные отпрыски всякого рода развиваются до положенного им предела, и затем вновь поглощаются мировой средой... Мировой водоворот засасывает в свою воронку почти всего человека: от личности почти вовсе не остается следа; сама она, если остается существовать, становится неузнаваемой, обезображенной, искалеченной. Был человек -- не стало человека, осталась дрянная, вялая плоть и тлеющая душонка" 164 {Из предисловия к поэме "Возмездие".}.
Читатель: не ужас ли это согласие на истлевание личности и на "тлеющую душонку"? Поэт оговаривается, что "семя брошено и в следующем первенце растет новое"; все равно: перенесение судьбы бессмертия от "я" к "семени" угашает все то, что способно вооружить на борьбу с бесконечной змеей (со временем). Именно: пред явлением Дракона сознанию Блока отчетливым отступлением от Вечности к темам Золя165 отступает в минимализм он; и заключает он компромисс с изживаемой точкой зрения позитивизма, которым когда-то ругался поэт.
Отступление в род подымает в нем тему возмездия: здесь заглавие, аллегория, превращается в совершенно реальную жуткую тему; род -- "страшная месть"; полоненный им, мчится конем на Карпаты, где Мститель стоит, ожидая, чтоб свергнуть примчавшегося во тьму Аримана:
Было то в темных Карпатах
Было в Богемии дальней...
Впрочем, прости... мне немного
Жутко и холодно стало.
Тема вступления в поэму звучит -- уже двойственно: Зигфридом Нотунг кутается:
Так Зигфрид правит меч над горном
. . . .. . . . . . . . . . . .
И Миме, карлик лицемерный,
В смятеньи падает у ног166.
Забывает поэт: Зигфрид -- в спину сражается; загораются небеса; и все -- гибнет; поэт ощущает себя и не Зигфридом, а рабом "из глины созданным и праха"; меж тем:
Над всей Европою дракон,
Разинув пасть, томится жаждой...
Кто нанесет ему удар?..
Не ведаем: над нашим станом,
Как встарь, повита даль -- туманом,
И пахнет гарью. Там -- пожар.
На фоне этого начинающегося мирового пожара изображен --
Коротенький обрывок рода --
Два-три звена...
Изображено, как --
Сыны отражены в отцах,
В предисловии к поэме А. А. пишет: "Вся поэма должна сопровождаться определенным лейтмотивом "возмездия"; этот лейтмотив есть мазурка... мазурка -- разгулялась; она звенит в снежной вьюге... В ней явственно слышится уже голос возмездия".
И так: с одной стороны, поднимается на Европу разинувший пасть и задышавший огнем Дракон, а с другой стороны -- пригибаемый темой "возмездия" род; где же Зигфрид? Ясно, что выхода -- нет: тупик, смерть.
"Месть! Месть!" -- в холодном чугуне
Звенит как эхо над Варшавой
То Пан Мороз на злом коне
Бряцает шпорою кровавой.
Пан Мороз есть примчавшийся всадник (с Карпат); и он рыщет по городу за порождением грешного рода:
Молчат магнатские дворцы,
Лишь Пан Мороз во все концы
Свирепо рыщет на раздолье!
Неистово взлетит над вами
Его седая голова,
Иль откидные рукава
Взметнутся бурей над домами,
Иль конь заржет -- и звоном струн
Ответит телеграфный провод,
Иль вздернет Пан взбешенный повод,
И четко повторит чугун
Удары медного копыта
По опустелой мостовой.
Здесь, не правда ли, слышится явственно тема Медного Всадника? И -- шагов Командора?
Месть! Месть! -- так эхо над Варшавой
Звенит в холодном чугуне.
Эта тема летящего всадника на коне перекликается с темой метельного всадника "Кубка Метелей": "Над крышей вздыбился воздушный конь, пролетая в небо развеял хвост... На нем сидел метельный всадник... На минуту блеснуло его копье; он скрылся в снежном водовороте. Раздалось звенящее трепетанье: это буря рванула номер фонаря". Или "Раздались призывы: "Ввы... Ввы... Уввы..." Над крышей вздыбился воздушный конь". Или: "Вздыбился над домами... вьюжный... белый... замахнулся ветром, провизжавшим над домом, как мечом: "Вот я... вот вас... вот я! Моя ярость со мной". Или: "Над домами занес свой карающий меч... "Задушу снегом, разорву ветром". "Спустился меч... Взлетел. И с высей конем оборвался".
Эти всадники (Пан Мороз и Метельный) суть образы Рока, или всадника на Карпатах. Уже рок подступает к "Возмездию"; и -- некуда скрыться, разве что в комнату, куда зазывают:
"Прошу вас. В пять он умер. Там..."
Отец в гробу был сух и прям.
С одной стороны -- ярость рока, Возмездие; с другой --
Мертвец, собравшийся на смотр,
Спокойный, желтый бессловесный.
. . . . . . . . . . . . . . .
Внушал тоску и мысли злые
Его... тяжкий ум,
Грязня туман сыновних дум...
И он отравил его, потому что отравленный сын знает точно, что --
...На ребра гроба лег
Свинец полоскою бесспорной
(Чтоб он, воскреснув, встать не мог.)
Меж Ариманом, иль мертвецом, воскресающим второй смертью, и Всадником (Люцифером), вопящим -- "Месть, Месть", -- ограничиваются кругозоры ариманической части сознания; остается одно: подчиниться.
И статуя Командора, себя самого, от далеких Карпат, прошлых гор подступает:
Я твой давно забытый час.
Стучусь. Откройся.
. . . . . . . . . . . .
Но: --
(Это я помню неясно...
Это из жизни другой)
. . . . . . . . . . . .
Пролетает, брызнув в ночь огнями,
Черный, тихий, как сова мотор.
Тихими тяжелыми шагами
В дом вступает Командор...
Настежь дверь. Из непомерной стужи --
-- (То -- Пан Мороз...)*
Словно хриплый бой ночных часов, --
Бой часов: -- Ты звал меня на ужин
-- Я -- пришел. А ты готов?167
* В скобках -- примечание Андрея Белого (С. П.).
Так происходит в сознании одной половины душевного я (ариманической) встреча со Стражем Порога; здесь же страж -- другая половина душевного "я", полоненная Люцифером. Командор -- белый, окаменевший очерк рыцаря, некогда говорившего:
Я их хранил в приделах Иоанна,
Недвижный страж, -- хранил огонь лампад.
. . . . . . . . . . . . . . .
Я скрыл лицо и проходили годы.
Я пребывал в служеньи много лет168.
Служенье же протекало на той озаренной "горе", от которой бежала другая, отколотая от святыни часть "я" ("Сбежал с горы").
Сбежавшее, грешное "я" -- грешно очень; но не безгрешна оставшаяся на горе часть сознания, утверждающая горделиво, что --
...в оный День -- один участник встречи,
Я этих встреч ни с кем не разделил.
Не разделил; и -- замкнулся в своем одиночестве; и -- не спустился за убежавшим, не выдержавшим выспренной гордости сотоварища "двойником"; но покинутое половиной себя самого, превращается "я" Иоаннова рыцаря -- в белого, бескровного призрака; в скорбного инока:
Брожу в стенах монастыря,
Безрадостный и темный инок;
Чуть брезжит бледная заря, --
Слежу мелькание снежинок.
. . . . . . . . . . . . . .
Заря бледна и ночь долга,
Как ряд заутрень и обеден.
Ах, сам я бледен, как снега,
В упорной думе сердца беден.169
Обледневает, окаменевает и ждет на "Карпатах": свершить месть " другому".
Да минует нас чаша сия!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Проследим теперь повесть бледнеющей половины душевного "Я", полоненной мечтой Люцифера; она не сошла за сбегающим в чащу; и оттого стала вовсе она обескровленным призраком: мысли, которая, замыкаясь в пределах рассудка, стремится к высокому; но высокое -- признает за мечту; и не видит в нем -- сущего; не воплощенная идея -- пуста; и пустая идея -- понятие; в мире понятий все -- "кажется"; все -- только Майя; и рыцарь мечтаний абстрактного мира проходит по сущему миру -- тоскующим денди; само слово "рыцарь" становится здесь аллегорией; и встречаясь с собою, воспринятым чувственно, -- видит нахального, постаревшего господина, произведя на него впечатление жуткого трепета крыл и исторгая тяжелое восклицание: "И опрокинувшись заглянет... белый призрак мне в лицо..." Этот денди мечты заключен ведь в пределы рассудка -- "Тебя здесь нет: ты там"; а этого "там" как бытия ведь и нет вовсе.
Ужасен холод вечеров!..
В этом холоде движется контур посетителя ресторанов; но он, предающийся буйным разгулам, -- двойник недействительного в мире денди ("мир есть мое представление"); черный сквозной человечек есть тень: не пугает "нахальный двойник", потому что он есть аллегория миросозерцания денди, не существующего в действительности
Несуществующих шагов
Я слышу шелест по дороге.170
Шаги теневых проходимцев, протянутых под ноги, -- мороки; их -- спасать нечего; жизнь "пустынна, бездонна, бездарна", и -- нет ее вовсе; щемящие песни глухо гуторят в ушах:
Всюду эти щемящие ноты
Стерегут и в пустыню зовут...171
Мертвеца с безобразия к безобразию --
Скрежещущий несет таксо-
мотор.
Жизнь -- лишь общая форма познания: категория должности или -- абстрактивная мысль (после бегства с горы полнокровного двойника рыцарь Мудрости, обескровленный, может рассудочно лишь рассуждать о прекрасной идее, о Логике, но не о Даме). И рыцарь мертвец:
Как тяжко мертвецу среди людей
Живым и страстным притворяться!
Но надо, надо в общество втираться,
Скрывая -- ...лязг костей.
Отвратительно, что представление Мертвеца, -- отражение иллюзии жизни: в самой жизни мысли; иллюзия мысли -- жизнь собственной тени, которая волочится к Елагину острову, думая, что она -- веселится: и -- "кости лязгают о кости"
Спит мертвец. На нем изящный фрак.
Или:
Живые спят. Мертвец встает из гроба,
И в банк идет, и в суд идет, в сенат...172
Прохожие
...дома и прочий вздор.
Теневой этот вздор суть аллегорические понятия, круга рассудка; они меняются прихотливою мыслью, они догматически утверждаются эмпирическим фактом; в сознании крайнего кантианства они суть -- скелеты, иль -- схемы; само представление двойника просто есть познавательный результат предпосылки сознания; анализ его рассуждающим сознанием переживает он как собственную свою гибель: как бегство к аптекарю за "Venena"; "Venena" здесь есть "вещь в себе", строящая пределы познания; переживается она -- Мстителем, угрожающим Рыцарем, -- угрожающим гибелью а римановского двойника, убегающего от себя, как от Всадника; пуля же мысли -- его настигает:
Чеченская пуля верна.173
Упразднен существующий мир: освобождена чистая мысль, свободная от чувственных примесей:
Летун отпущен на свободу,
Качнув две лопасти свои,
Как чудище морское в воду
Скользнул в воздушные струи.
Уж в вышине недостижимой
Сияет двигателя медь.174
Этот двигатель -- мысль: мысль -- уносит в безбрежный мир:
В бинокле вскинутом высоко,
Лишь воздух -- ясный, как вода.
Но безобразный мир есть ничто:
Миры летят. Года летят.
Пустая Вселенная...175
Или:
Что? Совесть? Правда? Жизнь?..176
Тут:
Все... чернее сгущается свет,
И все безумней вихрь планет177.
Во всех вихрях пространство и время, иль формы a priori независимые от фактически упраздненного мира; в не сущем работает двигатель мысли, как в сущем; не сущее сотворяет здесь "энное" образование миров (мир мечты) -- ради скуки; так Брама видит в снах творений: душа их -- Прекрасная Дама, -- Абстрактная Дама; и рыцарь, иль денди, -- "субъект " познавания; он -- влечется к мечте, в глубь зеркал.
Входит ветер, входит дева
В глубь испорченных зеркал.178
И в ту не сущую Деву -- влюбляется:
Не уходи. Побудь со мною
Я так давно тебя люблю.
. . . . . . . . . . . . .
Из хрустального тумана,
Из невиданного сна
Чей-то образ, чей-то странный...
К образу нового мира мечты протянулось "я". Но он строится теми же законами рассуждающего сознания, образующего ту же все упраздненную пустоту:
Из хрустального тумана,
Из невиданного сна
Чей-то образ, чей-то странный, --
Но виданный. Где же? В Богемии дальней? Нет --
-- В кабинете ресторана
За бутылкою вина.
Этот образ -- мечтает о том же все: о Елагином, о венгерке; двойник, упраздненный в том мире, -- воскресает в сем мире несущей мечты; стало быть: "ветер дева" -- не "ветер"; простая цыганка -- лишь "ветер мечты".
Когда ж конец назойливому звуку
Не станет сил без отдыха внимать...
Как страшно все! Как дико!
Дай мне руку,
Товарищ, друг! Забудемся опять.179
Товарищ же, тень -- убегает; и -- убегает тень тени товарища; лучшего друга; "венгерка же -- тень тени тени; Мечта, как действительность; тень тени тени товарища, лучшего друга, есть смерть у прилавка Аптеки: в сне сна, где Меч Мстителя -- форма протянутости "субъекта сознания", видит Мстителя, Всадника на Карпатах, который не всадник, а -- двигатель, Авиатор, Авторская Мысль, тревожащая себя самое в своем собственном творчестве -- собственным двойником; она видит в ресницах "товарища, сотворенного друга" -- лишь ужас; и ужасом отдается на ужас:
Больная, жалобная стужа,
И моря снеговая гладь...
Из-под ресниц сверкнувший ужас --
Странный ужас (дай понять).
Слова? -- Их не было. Что ж было? --
Ни сон, ни явь. Вдали, вдали
Звенело, гасло, уходило
И отделялось от земли.180
Отделялось "Я", денди во взорах нахального юноши, в дальней Богемии; совершалось перевоплощение мира двойника в мир материи, в мир материального тела перед аптекою: и возник ресторан, где --
...рука подлеца нажимала
Эту грязную кнопку звонка.181
В тот же миг, как рассеялся чувственный призрак пред взорами рыцаря-Мстителя, обнаружилась перед взорами пустота, куда падает авиатором, сломав винт машины, тот рыцарь; и кабинет ресторана, где он восседал,
За бутылкою вина --
-- возникает в мечтательных рассуждающих схемах сознания:
Слишком больно мечтать
О былой красоте
И не мочь:
Хочешь встать --
И ночь.182
Всадник Карпат и пьянчужка, теперь не могущий встать, -- то же все
Припомнишь ты
И то, и се,
Все, что было... --
-- (Было в темных Карпатах,
Было в Богемии дальней) --
Все, что было,
Что манило,
Что прошло,
Все, все.183
Был же рыцарь, оставшийся верный "горе":
Лик его был гневно-светел.
Был другой -- посетитель трактиров:
Все, что было,
Что прошло,
Командор, убивающий Дон-Жуана, -- есть сон Дон-Жуана; он -- пьяное окаменение: и --
Говорят черти:
Греши, пока тебя волнуют
Твои невинные грехи,
Пока красавицу колдуют
Твои греховные стихи.184
Тут-то и входит морочивший Люцифер, уводивший в надзвездные мысли", которые были -- иллюзией Люцифера; плотяная материя есть иллюзия Аримана; а Ариман -- есть неизбежная смерть: Люцифер -- неизбежная жизнь: вечно эта вот жизнь; или -- вечное возвращение в прошлое: круг:
Осенний вечер был. Под звук
дождя стеклянный
Решал все тот же я -- мучительный вопрос,
Когда в мой кабинет, огромный
и туманный,
Вошел тот джентльмен.
За ним -- лохматый пес.
На кресло у огня уселся гость устало,
И пес у ног его разлегся на ковер.
Гость вежливо сказал: "Ужель
; еще вам мало?
Пред Гением Судьбы
пора смириться, сэр!" 185
И воистину: встреча со Стражем Порога люциферской части душевного "Я" столь же тягостна, как той части, которая пленена Ариманом. Мечта, как действительность, вечная, -- окружающей жизни: во веки веков! Но сознание -- протестует: "Но в старости -- возврат и юности, и жара". Где смыкается крут, нет ни жара, ни холода; юности -- нет; но и дряхлости -- нет.
И странно: жизнь была -- восторгом,
бурей, адом,
А здесь -- в вечерний час --
с чужим наедине, --
Под этим деловым, давно спокойным
взглядом
Представилась она гораздо проще мне.186
Простоту эту выдержать и не лишить себя жизни, и не позволить теперь окончить до срока свой путь", -- в этом смысл испытания; ведь невольно захочется уничтожения рыцарю поднебесной мечты:
Так падай, перевязь цветная!
Хлынь кровь, и обагри снега!
В испытании третьем -- одновременное нападение: справа -- темнотного Аримана; и слева -- светлейшего Люцифера: на части душевного "Я"; вместе с тем: нападение двойников друг на друга: один -- обнажает меч рыцаря на другого; другой -- отвечает на это ужаснейшим утверждением себя, как исконно живущего мертвеца в той же самой заплеванной жизни; тут Люцифер -- подменяется Ариманом; тут Мститель -- становится статуей Командора; тут Ариман подменяется Люцифером (иль Командором, Сэром, Бессмертным Жидом); двойники, обе части разъятого "я", -- предаются своим страшным участям: жаждущий смерти из смерти теперь -- созерцает бессмертие смерти: рука, заносящая над собой самим меч, роняет меч:
Меч выпал. Дрогнула рука.
Другой, собирающийся отомстить жаждущему бессмертия страшной смертною местью: он умирает -- от им же задуманной мести:
Хлынь кровь, и обагри снега!
Обе части устранены в раздельности, чтобы -- не быть, иль -- восстать в "Я", в Ich, в I.Ch:188
Раздался голос: Ессе homo!..
Что испытывает Большое Сознание Чело Века в ту пору, когда его части иль части низшего "я" переживают порог? Оно переживает опасность Порога -- по-своему: исход испытанья его обусловлен исходами испытания низшего "я".
Испытанье духовного я -- встреча с образом мирового Дракона; " Дракон" -- это символ духовного (а не душевного) зла; символы символа -- неудачные разрешения индивидуально-духовных и социально-духовных проблем; рост государственной культуры -- такой символ; в механике государства, съедающего личные жизни, иль вдавливающего их в подсознание вне-государственных физиологических отправлений. С Драконом встречается Блок -- гражданин; где-то видящий всечеловеческое назначение России. В духовных путях только тот прочитает духовные символы, кто победил в себе сферу душевного раздвоения; этой победы в эпоху последнего испытания -- нет у Блока; оно настигает его безоружным.
Ведь и сэр, усмиряющий; ведь и "каменный Командор" в мире духа -- иные, чем в мире души; их проекция в социальную сферу -- стальная, давящая власть государственного механизма; здесь Сэр-Командор есть -- Ллойд-Джордж189, или -- Вильсон190, иль Пуанкаре191? Кто еще? Тот, Кто их выдвигает, тот спрятан за ними. "Его" ощущает духовное зрение А. А. Блока; и "Он" направляет Россию путями огромной неправды, отображаемой, как вовлеченье России, любимой Жены, в "мировую бойню "народов, в начало пожара, который проносится с запада на восток, поднимая с востока на запад ответные волны грядущего японо-монголо-китайского нападения на Европу; так мировая неправда, вошедшая в запад войной, отразится в востоке -- такой же войною: с востока на запад. Россия, стоящая меж востоком и западом, должна явно сказать свое "нет", чтобы выполнить миссию: отражения бойни с востока; она -- щит; поверхность его должна быть очень чистой: ведь в ней отразится Лик Скорой Помощницы. В 1908 году Блок предчувствовал "бой": в образе воспоминания о Куликовом Поле встает поле будущего; святость русско-вселенского дела требует незапятнанности "щита", поставленным пред востоком и заграждающим Европу: в "щите" отразится ведь лик Богоматери.
И когда на утро тучей черной
Двинулась орда, --
Был в щите Твой лик нерукотворный
Светел навсегда.
Блок первый откликнулся на стихию грядущей войны, как предчувствовал полосу страшных годин в 1898 году в стихотворении, где Гамаюн, птица вещая --
Вещает иго злых татар,
Вещает казней ряд кровавых
И трус, и голод, и пожар,
Злодеев силу, гибель правых.
В 1901 году он предчувствовал зори Солнца, могущего взойти над Россиею в случае выполнения нами судьбою врученного русско-вселенского дела; но оговорка не переживалась Блоком в годах тех; и оттого-то "в случае, если" встает -- через десять лишь лет как угроза.
В 1905--1906 году гаснут зори далеких ландшафтов; а в 1908 году придвигаются ландшафты ближайшие скорых опасностей; и поднимается гигантская туча, которую Блок воспринимает всем своим существом: социально, морально, душевно, духовно, физически, лично.
На пути -- горючий белый камень.
За рекой -- поганая орда.
Светлый стяг над нашими полками
Не взыграет больше никогда.
Я -- не первый воин, не последний,
Долго будет родина больна.
Помяни ж за раннею обедней
Мила друга, светлая жена.192
Характерно здесь все: ощущение "поганой орды"; ощущение долгой болезни России, которая будет отдана чародею: и -- сглажена.
Какому хочешь чародею
Отдай разбойную красу.193
И не является ль "Новая Америка" этой Россией, отдавшей свою луговую, разбойную стать иноземному колдуну ("Страшной Мести"), одетому в красный жупан с искрой отсвета "железоплавильных" печей. В стихотворении "Новая Америка" рисует он две России: не тронутую цивилизацией, и -- отдавшую красу свою иноземному капиталу. И первая -- вот:
Сквозь земные поклоны да свечи,
Ектеньи, ектеньи, ектеньи --
Шепотливые, тихие речи,
Запылавшие щеки твои...194
Вторая Россия отделена перерывом от первой: каким-то зияющим пустырем:
Дальше, дальше... И ветер рванулся,
Черноземным летя пустырем.
И за ним --
Тянет гарью, горючей, свободной,
Слышны гуды в далекой земле.
. . . . . . . . . . . . . . . .
Путь степной -- без конца, без исхода,
Степь да ветер, да ветер, -- и вдруг
Много-ярусный корпус завода,
Города из рабочих лачуг...
"Черноземный пустырь", степь без края; вдруг -- корпус завода; перепрыги какие-то к Руси "заводской", напоминающие похищение красавицы:
Какому хочешь чародею
Отдай разбойную красу.
В этой смелой отваге отдачи себя "чародею " -- надменнейший вызов:
Но не страшен, невеста, Россия,
Голос каменных песен твоих!
Думаю все-таки -- "страшен":
Пускай загубит и обманет,
Не пропадешь, не сгинешь ты"
-- однако же:
путь спасения -- тернист; испытания -- "мы дети страшных лет России"? Да именно потому, что душа цельная, долженствующая примирить восток с западом, вдруг распалась, между западом и востоком; в одной половине, в восточной:
Там прикинешься ты богомольной,
Там старушкой прикинешься ты,
Глас молитвенный, звон колокольный,
За крестами -- кресты да кресты.
Во второй, в западной --
Черный уголь -- подземный мессия.
А меж обеими половинками -- перерыв, иль -- пустырь:
...И ветер рванулся,
Черноземным летя пустырем.
В тот пустырь, вместо будущей, третьей России ("природа боится пустоты"), стремительно вдавливается от запада "стальной интеграл"; и втягивает Россию в войну; а с востока проходит ужасная ведьма, старуха, отдавшаяся кабацкому пьянству: монголизация русских задач -- налицо.
И я с вековою тоскою,
Как волк под ущербной луной,
Не знаю, что делать с собою,
Куда мне лететь за тобой.
Ужас востока есть излияние древней желтой, китайской души в душу нашу. И образ "татар" или китайца с винтовкой встает в потрясающих образах. Молнья боя разрезала воздух в 12-ом (война на Балканах), в 13-ом (недоразумения с Австрией); упала стрелою на нас лишь в 14-ом году; "Новая Америка", т.е. дух авантюры вовлек-таки в бойню; и -- отклонил нас от миссии: быть в стороне от войны; воспевали поэты войну; Блок учуял лишь:
Грусть -- ее застилает отравленный пар
С Галицийских, кровавых полей.195
Да:
Петроградское небо мутилось дождем.
На войну уходил эшелон.
Даже в самом "ура" ему слышались крики "пора"...
В грозном клике стояло: пора...
Что -- "пора"? Да молиться:
Теперь твой час настал: -- молись.196
Берлин 1922 г. Декабрь,
Андрей Белый.